— Я согласен, что дешевая символика может раздражать. Эта глупость с перенесением юбилея меня тоже разочаровала. Но забудьте обо всех политических играх и посмотрите на Косовскую войну с нравственной точки зрения. Разве ситуация в Югославии не требовала вмешательства? Если ночью на улице вы увидите, как кто-то напал на женщину, — разве у вас не мелькнет мысль вступиться?

— Мелькнет. Но только в косовской ситуации я не вижу этой женщины. Да и вообще, я против аналогий, потому что они все упрощают. Выражаясь образно, пятьсот тысячных — это не всегда одна вторая.

Я бросил краткий взгляд на Анри: это было его выражение. Едва заметным движением он поаплодировал своему ученику. На лице Макенсена вежливая мина профессионала сменилась выражением любопытства. В это мгновение я почувствовал что-то подобное тому, что два дня назад испытал на футбольном поле. Впервые в жизни я говорил так свободно и легко, моя скованность совершенно исчезла. Мозги и язык слились в одно, и в сознании моем смутно проплыл образ слившегося с конем всадника. Макенсен хотел уже задать новый вопрос, но я опередил его.

— Нет, знаете, я все-таки позволю себе одну аналогию — но только потому, что, на мой взгляд, она отражает дело лучше вашей.

Я улыбнулся Макенсену самым обворожительным образом, и он ответил мне галантным полупоклоном.

— Представьте себе войну каких-нибудь средневековых королей. «Бессмысленную и беспощадную», — перефразировал я было Пушкина, но этого никто не заметил. — Так вот, один из них вдруг становится демократом и пацифистом…

— Вроде нас с вами, — добродушно вставил Макенсен.

— Вроде нас с вами. С той лишь разницей, что за его спиной стоит целый народ, который будет тут же уничтожен незнакомым с подобными идеями врагом.

— Очень этих людей жаль, — Макенсен смотрел на меня своими умными глазами. — Но почему ваша аналогия лучше моей?

— Она в точности отражает то, что НАТО требует от сербов; стать демократами и пацифистами тогда, когда угроза нависла над всем неалбанским меньшинством Косово. И сербы, и албанцы поступают жестоко и в равной степени не вызывают симпатии. Но вместе взятые они составляют систему — с ее противовесами, способами устрашения и прочим. Они живут вместе сотни лет и научились проявлять сдержанность, потому что помнят о возможной расплате. Эта система жестока, господин Макенсен, так же, кстати, как и система средневековых королей. Но она умеет сама себя регулировать. И НАТО сейчас ее разрушает. Нетрудно представить, чем это кончится.

— Значит ли это, что демократия для вас является понятием ограниченным? Вы применяете его выборочно, не для всех?

— Пожалуй. Мне кажется, иначе и нельзя его применять, потому что амбарная дверь и банковский сейф отпираются разными ключами. Одни и те же понятия ко всем без разбора применяет только тот, кто считает, что у всех народов одинаковые история, опыт и способ мыслить.

— Вы полагаете, что албанцы, которых сейчас поддерживает Запад, абсолютно глухи к его демократическим воззваниям?

— Я полагаю, что они к ним внимательно прислушиваются. Но они — люди других ценностей, живущие в другом измерении, и над всеми здешними разглагольствованиями потихоньку смеются. Или же понимают их совершенно в ином смысле.

— В каком же?

— В том, что пока такие звуки издаются, их будут поддерживать деньгами и оружием. Вы еще увидите, какие вещи будут происходить под наши вдохновенные разговоры о демократии. В Косово не останется национальных меньшинств.

Макенсен откинулся на спинку кресла.

— Почему эта война вас так волнует?

— Она волнует меня не сама по себе.