Неверным оказалось и мое первое впечатление о доме. Точнее говоря, было оно в буквальном смысле односторонним. Открывшийся первоначально распластанный и двускатный облик дома вовсе не отражал его истинных размеров. С противоположной, обращенной к лугам, стороны дом оказался двухэтажным, да к тому же с мансардой и огромным, на двух колоннах, балконом. То, что мы видели с дороги, было всего-навсего его мансардой. На княжеской даче мы провели около двух недель.

Это были очень спокойные две недели. Несмотря на всяческие предосторожности Билла и его готовность в любую минуту применить подобранный в парке пистолет (он специально ездил в Мюнхен за патронами), чувство опасности меня уже не мучило. Я наслаждался нежным вниманием Насти и, если бы не ежедневные перевязки, считал бы эти дни временем тихого счастья. Собственно, и перевязки, несмотря на некоторую их болезненность — а скорее, благодаря ей — только обостряли ощущение уюта. Мое положение больного исключало, как мне почему-то представлялось, любое враждебное по отношению ко мне действие, включая преследование или стрельбу по политическим мотивам. Разумеется, подобное рассуждение не имело под собой ни малейшей почвы, но, будучи рассуждением больного, оно получало некоторое оправдание.

От Настиного предубеждения в отношении Балла не осталось и следа. Вместе они занимались одним общим делом — спасением меня, причем первую скрипку в этом деле играл американец. Он был и врачом, и поставщиком продуктов, и телохранителем. Утром он вставал первым, внимательно осматривал дом и приступал к приготовлению завтрака. Если Насте удавалось встать пораньше, она охотно Биллу помогала, но так как это случалось нечасто, завтрак закрепился за ним. Я очень любил эти утренние минуты рядом с Настей, так что даже если скрип половиц под мощным Биллом и будил нас, я просил Настю меня еще не покидать.

Перевязывал меня Билл перед завтраком. Окончание перевязки рождало во мне чувство выполненного дневного долга и связанного с этим облегчения, а потому завтрак наш уже ничто не омрачало. Завтракали мы долго и обстоятельно. Билл был горячим противником быстрой еды, так что завтрак наш состоял не из одного блюда и включал массу трогательных гастрономических подробностей — приправ, овощных добавок и сложносоставных соусов. Было очевидно, что готовить Биллу нравилось.

После завтрака Билл выходил наружу и в бинокль осматривал окрестности. Если все было в порядке (а именно так всегда и было), полчаса-час мы гуляли недалеко от дома. Воздух в горах был ощутимо холоднее, чем на равнине, и перед выходом меня всякий раз закутывали в княжеский плед. Мы медленно шли вдоль скал, с хрустом ступая на бесцветные базальтовые осколки, из-под которых пробивалась такая же бесцветная, но цепкая растительность. Иногда мы гуляли с противоположной стороны дома, спускаясь на зеленые террасы лугов. На самых дальних террасах паслись коровы, с каждым днем подходившие все ближе к нашему дому. Дней через пять мы впервые услышали глухое позвякивание их колокольчиков, а уже через неделю наши прогулки сопровождались их длинными задумчивыми взглядами.

Никаких геополитических бесед у нас с Биллом не было. Мы с Настей не заводили их потому, что не хотели выявлять наши возможные с ним разногласия.