Изменить размер шрифта - +

Девочка сидит там на влажной земле, крепко обхватив колени руками. Как это всегда бывает, ее лицо на миг становится лицом Софи, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не заключить ее в объятия: это напугало бы ребенка до смерти. Грета подпрыгивает, указывая, что это – тот самый человек, чей запах, въевшийся в шапку из овечьей шерсти, ей поручили искать в яслях в шести милях отсюда.

Девочка изумленно моргает, постепенно, как улитка, выбираясь из панциря страха.

– Ты, должно быть, Холли, – говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ней. Сбрасываю куртку, пропитанную теплом моего тела, и накидываю ей на худенькие плечи. – Меня зовут Делия. – Я свистом подзываю собаку. – А это Грета, познакомься.

Я снимаю с животного рабочую сбрую. Грета так усердно машет хвостом, что все ее тело превращается в метроном. Когда девочка протягивает руку, чтобы погладить собаку, я окидываю ее внимательным взглядом.

– Ты не ранена?

Она мотает головкой и смотрит на порез у меня над глазом.

– Это вы ранены.

В этот момент на поляну, задыхаясь, выбегает наконец‑то полицейский из Кэрролла.

– Черт побери! – восклицает он. – Вы ее таки нашли!

А я всегда нахожу то, что искала. Однако работать продолжаю вовсе не ради успеха. И дело не в притоке адреналина, и даже не в возможности счастливого конца. Дело в том, что, если разобраться, ищу я всегда себя.

 

За воссоединением матери и дочки я наблюдаю издалека. Наблюдаю, как Холли буквально тает в материнских объятиях, как чувство облегченья навек соединяет их, словно сварка – два металлических предмета. Даже если бы она принадлежала к другой расе или нарядилась цыганкой, я бы все равно узнала ее в толпе: эта женщина опустошена, она – лишь часть целого.

Я не могу представить, что может быть хуже, чем потерять Софи. Когда ты беременна, то думаешь лишь о том, как бы скорее вернуть себе свое тело в безграничное пользование. И только после родов осознаешь, что большая часть тебя теперь находится снаружи, подверженная множеству опасностей, способная исчезнуть без твоего ведома. Поэтому остаток жизни ты проводишь в попытках удержать ее рядом, чтобы ты могла утешить ее в любой момент. В этом‑то и странность материнства: пока не родишь, не поймешь, как же тебе не хватало ребенка.

И неважно, кого мы с Гретой ищем: старого человека или молодого, мужчину или женщину, – ведь для кого‑то этот человек значит столько же, сколько для меня значит Софи.

Я знаю, что отчасти моя привязанность к дочери объясняется нехваткой материнской ласки. Моя мама умерла, когда мне было три года. Примерно в возрасте Софи я слышала, как отец говорит нечто вроде: «Я потерял жену в автокатастрофе». И я никак не могла понять: если ты знаешь, где она то почему не можешь найти? Мне понадобилась целая вечность чтобы понять: нельзя потерять то, что не было тебе дорого; нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Но я была еще слишком маленькой, чтобы накопить достаточно воспоминаний о матери. Долгое время я помнила лишь запах, и смеси ванильных и яблочных ароматов порой хватало, чтобы вернуть ее, как будто она стоит в двух шагах от меня. Однако со временем исчез и запах. А без этой подсказки даже Грета никого не найдет.

Не вставая с места, Грета тычется мордой мне в лоб, и я вспоминаю, что у меня течет кровь. Если придется накладывать швы, отец, наверное, разразится очередной тирадой о том, что мне надо подыскать себе не такое опасное занятие, – стать, к примеру, наемной убийцей или возглавить отряд террористов‑смертников.

Кто‑то протягивает мне марлевую повязку, я прикладываю ее к порезу над бровью. Подняв глаза, я вижу Фица. Это мой лучший друг, а по совместительству репортер самой многотиражной газеты штата.

– Как он выглядел? – спрашивает он.

Быстрый переход
Мы в Instagram