Дабы пресечь подобные поступки, я вынужден был убить на месте Бозова, что я и сделал двумя выстрелами из револьвера…»

Ракитин отшвырнул написанное и, уже не глядя на Энгельгардта, сказал:

— Ухожу на охоту. В случае надобности ищите меня на берегах Кухтуя.

Южный ветер принес долгожданное тепло.

С окрестных сопок хлынули потоки, Кухтуй вышел из берегов, над Севером засветились белые ночи. Прозрачные, невесомые завесы повисли над мутными потоками, голыми лиственницами и странно томили, и звали в морские дали. Но перед восходом солнца с моря наползали туманы, обволакивая все окрестности.

Вечером четвертого июня «Ставрополь» и «Индигирка» бросили якоря у мыса Марикан.

Семьсот красноармейцев во главе с Вострецовым сошли на пустынный берег, никто не знал кратчайшего пути в Охотск. Из затруднительного положения Вострецова вывел Элляй; охотник, как и подобает лесному человеку, вырос словно из-под земли.

Элляй рассказал, что в Охотске стоит небольшой отряд генерала Ракитина, а главные силы Пепеляева находятся в Аяне. Банда капитана Яныгина за рекой Кухтуй.

— Они ждут японской шхуны, но не знают, что приехали красные нючи. Я. поведу вас самой короткой тропой по береговому припаю, до Охотска четыре кеса. На рассвете падет туман, и белые нас не заметят. Спать крепко станут, — сказал Элляй.

Вострецов, узнав, что ранним утром падет туман, обрадовался. Расстояние в двадцать восемь верст надо было пройти за короткую июньскую ночь: красноармейцы оставили шинели, вещевые мешки, лишние патроны. Вострецов приказал каждому взять только по пятнадцати патронов к винтовке и, не теряя времени, двинулся в путь.

Элляй показывал безопасные броды через весенние потоки, вел по горным «прижимам» — береговым скалам, под ними билось и ревело море. Невесомая ночь сгущалась, краски гасли, с моря поползли полосы испарений. Под ногами бойцов хлюпала раскисшая земля, из моховых пластов вздыбливались фонтанчики грязи, ледяные тарыны рассыпались со звоном, если ступали по ним.

Об этом ночном походе писал впоследствии сам Вострецов: к пяти часам утра 150 сибиряков — командиры и политработники — ворвались в Охотск. Остальные отстали по дороге. Отправив главные силы для захвата белых офицеров, я с Деминым побежал в штаб генерала Ракитина. В первой комнате дремал дежурный офицер, Демин обезоружил его. Я вбежал в другую комнату, там на столе горит лампа, на постели лежит человек.

— Попался, ваше превосходительство! — кричу я и хватаю спящего за руку, чтобы связать его. Не тут-то было. Спящий проснулся, напряг мускулы, барахтается, завязалась борьба. Я чувствую, как он начинает душить меня.

— Демин! — кричу я. — На помощь!

Демин тут как тут. Вдвоем мы связали противника.

— С добрым утром, генерал Ракитин. — говорю я.

— Какой я к че’ту гене’ал! Я капитан Энгельга’дт, а гене’ал на охоте…

Штаб мгновенно наполнился красноармейцами и местными жителями. Молодой человек в болотных сапогах и оленьей малице пробился к Вострецову.

— Я — Иван Полыгалов, радист, большевик. В подполье ракитинского штаба много золота и пушнины, конфискованных у тунгусских и якутских охотников. Сам Ракитин охотится в верховьях Кухтуя, могу провести к нему, — волнуясь и радуясь, говорил Полыгалов.

— Нельзя медлить ни минуты, пока еще не все офицеры разоружены. Пишите приказ о капитуляции, — приказал Вострецов капитану Энгельгардту.

Опомнившись от неожиданности, офицеры открыли беспорядочную стрельбу, заговорил их спрятанный на колокольне пулемет. Были убиты заместитель Вострецова Сергей Кузнецов, командир взвода Гурков.