— Да мы уж этого времени себе отрежем, куску по этак лет в пятьдесят! — сказал я. — Знаешь, как в песне поется: "Помирать нам рановато, Есть у нас ещё дома дела!.."

Николай хмыкнул.

— Тут не все от нашего желания зависит. А с тем знанием, что я вам выложил, вы, можете считать, ходячие покойники. Нельзя таким знанием обладать, и никто вам его не простит. Я, скажем, шевелиться не буду, потому что хоть вы и борзые, и должок вам с лихвой вернуть стоило бы, — он свою распухающую рожу потрогал, потом на машины, где покойники были складированы, кивнул, — но, с другой стороны, вы мне жизнь спасли, вовремя про Губу просветив и не дав в эту драку с Богомолом ввязаться, где, конечно, Губа нас всех со спины перестрелял бы и на Богомола свалил. А я, честно говорю, к смерти не готов. Не то, чтоб так уж боялся, а не готов. Еще пожить хочется, и выпить, и пожрать, и баб поиметь, креолок каких-нибудь в номере "люкс" на берегу ихнего океана с пальмами, и на могучей тачке с ветерком, под мягкую музычку. И ещё много чего хочется. Поэтому с моей стороны удара можете не ждать, мне самому разборки с вами накладней выйдут. Но вас и без меня кто-нибудь положит: или Сизый, или Губа, или "органы", или Богомол этот гребаный, или дружки вон тех двоих, которых вы сейчас урыли… Видите, сколько зубов со всех сторон на вас нарисовано? Будем считать, моя месть в том заключается, что я, все вам рассказав, оставил вас на бомбе сидеть, и эта бомба обязательно рванет.

И, высказавшись так, или приблизительно так (я кое-что своими словами передаю, в точности упомнить его речь, в нерве момента и когда голова другим занята, сложновато было), он вышел из дому, и через минуту обе машины рванули и запылили по нашей дороге, деревню покидая.

— Ой, миленькие! — запричитала Зинка. — И что ж теперь будет?..

— Да ничего не будет, мамка, — ответил Константин. — Это он со зла набрехал. А вот что уходить нам надо отсюда и к девкам спешить, чтобы они без присмотра не оставались, это да.

А Гришка принес две сумки наплечные, из чуланчика, в котором у нас всякое барахло лежало, и шлепнул их на стол.

— По деревне не пойдешь с оружием в открытую, так что в эти сумки его ложи. Ближе к перелеску достанем… Знать бы ещё толком, как с ним управляться, да уж как-нибудь сообразим. Нехитрая наука.

Вот они оружие по двум сумкам запаковали, да и помчались сразу, вперед нас.

— Вы уж своим ходом, потихоньку, подбирайтесь, а нам некогда! — только и крикнули второпях.

А я в окно поглядел, как торопятся они по деревне и к полю за кладбищем, и тяжко мне стало.

— Ой, и что ж теперь будет? — повторила Зинка. — Ведь не простят бандиты Гришке и Константину, что они двух их дружков положили… Ой, сыночки мои, моя кровинушка…

— Да это мы отобьемся, — сказал я. — Меня больше Мишка волнует. Что с ним будет, когда он о предательстве Татьяны узнает?

— О каком предательстве? — спросила Зинка.

Я только рукой махнул.

— Пойдем, матушка.

И пошли мы вслед за сыновьями, а я все думал. Историю, услышанную от Николая-"Фомы", так и сяк вертел. Татьяна, выходит, киллер знаменитейший… Ну, это для меня почти и не стало новостью. Я ж говорю, по ней чуть не с первого взгляда было видно, что убийство ей не в диковинку. Меня другой вопрос занимал. А именно, странность одна, в рассказе проскочившая. Если этот Владимир — из "органов", и Татьяна тоже работает на "органы", то как же они друг против друга схлестнулись? А может, они заодно, и только спектакль для видимости разыгрывают, а на самом деле подстраховывают друг друга? И он только убедил Николая-"Фому", что ночная посиделка у нас нужна им для алиби, а в действительности он Татьяне-богомолихе поле для действий расчищал, чтобы она могла и "братанов" положить, бандитские силы дополнительно обескровив (к тому дополнительно, что она уже учинила, убийц "таджички" перебив), и тело Шиндаря в багажник загрузить — может, и с помощью того же Владимира, ведь он выходил, кажется, то ли отлить, то ли воздуху глотнуть?.