― Что вы сказали?

― Я говорю, что мой друг уже осведомлен об информации, которой нет у других журналистов, что значит, что он идеальный кандидат для написания некролога о детском убийце Эдриане Уиклоу. Он напишет такой сногсшибательный некролог, что его захочет напечатать каждая газета в стране.

― Они могут писать, что хотят. Они никогда меня не понимали. Вы думаете, мне есть дело до того, что они скажут обо мне, когда я умру?

― Да, ― ответил Брэдшоу. ― Думаю, вам будет дело.

Его слова были произнесены с такой уверенностью, что Уиклоу принялся читать текст.

Бежали секунды. Брэдшоу наблюдал, как Уиклоу молча читает статью Тома. В комнате повисла такая тишина, что Брэдшоу слышал, как за окном щебечут птицы. Дочитав до середины страницы, Уиклоу вспылил.

― Что, черт побери, это такое?

― Я же сказал вам, Уиклоу, это ваш некролог, повествование о вашей жизни, которое опубликует каждая газета, когда вас положат в землю. Я собираюсь лично присутствовать.

― Они не могут... вы не можете... это не правда... я никогда... не делал такого... вы должны сказать вашему другу. Он не может написать обо мне такого.

Он ткнул в газету пальцем.

Пока Брэдшоу наблюдал, Эдриан Уиклоу становился все более и более расстроенным словами, которые теперь буквально пожирал глазами. Брэдшоу же сам испытывал неожиданное внутреннее спокойствие.

― Против какой конкретно части вы возражаете, Уиклоу? Против части об убийстве детей или части о том, что вы измывались над полицией и семьями годами, предлагая им ложную надежду, а затем наслаждались их разочарованием.

― Вы не можете так написать! ― теперь он бешено жестикулировал. ― Это не правда... это не честно... это не справедливо по отношению к ней.

― Какая часть, Уиклоу? ― невинным тоном спросил Брэдшоу. ― Какая часть не справедлива, конкретно? Покажите мне.

Уиклоу перевернул страницу, чтобы Брэдшоу мог ее увидеть, и прижал палец к оскорбительному абзацу, но ему не стоило утруждаться. Брэдшоу уже знал, что так сильно его расстроило.

― Ах, это, ― спокойно заметил детектив, взял некролог из рук Уиклоу и принялся спокойно зачитывать вслух.

― «Отец Эдриана Уиклоу умер, когда тот был очень юн, и в детстве у него не было друзей. Уиклоу вырастила мать-одиночка. В своей автобиографии, написанной им лично, Уиклоу описывает противоестественно близкие отношения, ставшие еще теснее, когда мальчик подрос и перешел в период полового созревания. Уиклоу признался, что регулярно занимался сексом со своей матерью в подростковом возрасте, даже выдвигал предположение, что их кровосмесительные физические отношения могли послужить причиной его чудовищных преступлений».

― Но это ложь!

― Разве? ― спросил Брэдшоу. ― Мы уже давно перестали различать разницу между правдой и ложью, насколько вам известно.

Он добродушно пожал плечами.

Сейчас Уиклоу боролся за то, чтобы сохранить самообладание. Брэдшоу видел, как напряглось его лицо.

― Я никогда такого не делал! ― он замотал головой из стороны в сторону. ― Не с собственной матерью. Как в это кто-то может поверить?

― Они все в это поверят. Большинство людей считают, что все, о чем пишут в газетах, правда. Вы это знаете. В данном случае, все довольно ясно. Вы росли одиноким ребенком без отца и были изнежены своей одинокой матерью. Вы признались в собственных мемуарах, что имели с ней регулярные сексуальные контакты с тринадцати лет, продолжавшиеся многие годы.

― Нет! Я никогда такого не говорил!

― Может, говорили, а, может, и нет. Но, правда, кто может знать наверняка?

К удивлению Брэдшоу, на глаза Уиклоу набежали слезы. Слезы горя и недовольства.

― Моя мать была хорошим человеком, ― задыхаясь произнес он. ― Моя мать никому не причиняла зла. Вы не можете так порочить покойную женщину. Вы не можете превращать мою мать в монстра!

― Могу и собираюсь.