― Благодарность родственников, ― Уиклоу добавил в голос плаксивых ноток, ― спасибо вам, детектив Брэдшоу, вы вернули мне моего ребенка.

Брэдшоу пытался сохранять хладнокровие, но сейчас ерзал на месте. То было инстинктивное движение, но Уиклоу его заметил. Он вытянул руку, как будто видел перед собой слова на первой странице.

― ГЕРОЙ РАСКРЫВАЕТ ВЕЛИЧАЙШУЮ ЗАГАДКУ СЕВЕРО-ВОСТОКА, ― продолжил он. ― Детектив-сержант Йен Брэдшоу скромно отказался ставить себе в заслугу обнаружение тел детей, считавшихся пропавшими все эти годы.

Он вернулся к своему нормальному голосу.

― В конце-то концов, повышение будет сущим пустяком, ведь вы сможете дать имя своей следующей книге.

― Ты закончил?

― Может быть, ― сказал Уиклоу, ― если вы сможете убедить меня, что, действительно, выслушали мою историю.

― И каким образом?

― Я вам говорил.

Он казался разочарованным.

― Если вы сможете сказать мне, почему я сделал то, что сделал, тогда, может быть, я скажу вам, что все хотят знать.

И он скрестил руки, будто бы, чтобы продемонстрировать, что не скажет и слова, пока Брэдшоу ему не ответит.

― Власть, ― просто назвал Брэдшоу.

― Продолжайте, ― сказал Уиклоу. ― Почему вы так считаете?

― Убийство Тима Коллингса.

Брэдшоу почувствовал, что его голос дрожит, когда вспомнил о крайне тревожащих размышлениях Уиклоу о последних часах жизни того бедного мальчика.

― По тому, как ты... довлел над ним... игнорировал его просьбы отпустить... удерживал его живым...

― Вы думаете, я сделал это потому, что наслаждался властью над ним? ― не без основания спросил Уиклоу.

― Да.

― Вы не считаете, что здесь была и сексуальная составляющая?

― Нет.

― Почему нет?

― Потому что все, что ты писал о своей предыдущей жизни, наводит меня на мысли, что ты человек, не испытывающий сексуального влечения.

― Интересно, ― произнес Уиклоу. ― Был один психиатр, сказавший, что я убивал детей из-за глубокой ненависти к своей собственной сексуальности. Кажется, у него была теория, что их тела в предпубертатном периоде в каком-то смысле возбуждали меня, ― Уиклоу нахмурился, будто теория этого мужчины была чушью. ― Лично я считаю, что это он был единственным, имеющим зацикленность на детских неразвитых телах, а не я.

― Нет, ― сказал Брэдшоу. ― Ты считаешь секс отвратительным.

― Да, ― признался он. ― И почему это так странно? Я, определенно, не единственный такой. Зачем бы кому-то хотеть толкаться в чужое тело и подвергаться воздействию их микробов? ― он слегка вздрогнул. ― Нет, у меня никогда не было такой склонности. Так что вы правы, в этом не было ничего сексуального, но что насчет Милли Феррис? Я не продлил нашу встречу.

― Нет, но..., ― Брэдшоу заколебался.

― И вы, конечно же, не можете сравнить это с моей последней встречей с Элизабет Мейсон? Есть ли между ними что-то общее?

― Что-то есть... возможно...

― А теперь вы несете бред и надеетесь, что я не замечу.

Сейчас тон Уиклоу стал жестким, а слова истиной. Йен Брэдшоу отчаянно хотел выполнить задание, которое ему дали. Он надеялся узнать правду о Сьюзан Верити и о других детях, а затем найти пропавшие тела: он просто не хотел выслушивать ненормальные, самооправдательные размышления Эдриана Уиклоу о своих чудовищных деяниях. Описание судьбы его первой жертвы было достаточным, чтобы сильно обеспокоить Брэдшоу, и он не мог вынести еще больше этого.

― Я очень разочарован, ― сказал он. ― Вы не слушали дальше моей встречи с Тимом, ведь так? ― он вздохнул, будто был лучшего мнения о Брэдшоу. ― У вас кишка тонка, детектив? В этом дело? Ну, мне жаль, я не собираюсь ублажать вас, пока вы не узнаете всю мою историю. Это мое наследие. Когда я умру, они захотят изучить мой труд, чтобы лучше меня понять, и, когда они это сделают, они окажут признание человеку, первому раскрывшему тайну, тому, кто обнаружил мои настоящие мотивы и был награжден данными о местонахождении трех пропавших детей.