— Мне показалось, что больше вам мазь не нужна, — сказала она. — Поэтому я пошла поклониться своему Богу. — Это была и ложь и не ложь, если принять во внимание ту ревностную страсть, которая охватывала ее всякий раз, когда она устремляла свои глаза на освещенное лунным светом тело Ротгара, хотя теперь она считала невозможным всякое возобновление половых отношений с ее любовником-саксом.

Гилберт боролся со своим сомнением и желанием ей поверить, и выглядел так, словно он сам провел эту ночь, занимаясь тем же самым. К его затылку, к тунике прилипли соломки, а от него самого исходил такой тошнотворный запах, словно он удовлетворял свою похоть на полу, покрытом перегнившим навозом.

— Вам не пришла в голову мысль поискать меня в домашней церкви? — спросила она. Однако из-под полуопущенных ресниц она продолжала внимательно следить за ним.

— Нет, — мрачно признался Гилберт. Но она видела, что взгляд у него теплел, так как ему нравилась ее смиренная поза. — Мне стоило бы об этом подумать… но во мне дремлет какой-то безмозглый зверь, который просыпается каждый раз, когда мне в голову приходит мысль, что я могу вот-вот вас потерять. Могу поклясться, что у меня сейчас от стыда голова идет кругом, стоит только вспомнить, о чем я думал этой ночью и что делал.

Появился оруженосец — подбитый глаз и распухшая губа свидетельствовали о том, что ему пришлось дорого заплатить за то, что он проворонил во сне ее побег из дома. Схватив своего господина за руку, он подвел его к низенькой деревянной скамье возле камина.

— Мария, — позвал ее Гилберт слабым, едва слышным голосом, который к тому же заглушал пение женщин. — Не могли бы вы заняться моей раной?

— Сейчас, — вздохнула она. Потянувшись к глиняному горшочку рукой, она увидела, что его на месте не оказалось. Там лежал лишь увядший подснежник. А на полу разбросанные черепки окружали одеревеневшее тело собаки с остекленевшими глазами. На конце ее высунутого, распухшего языка прилипла полурастаявшая крупинка грязной «целебной» мази.

Ротгар с пустым бочонком на плечах вместе с другими возбужденными жителями с такой же поклажей шагал по направлению к широко распахнутым дверям парадного входа господского дома. Некоторые бросали на него быстрые, смущенные взгляды, словно осуждая его за то, что он с таким нетерпением стремился принять участие в этом норманнском торжестве, проходящем в зале когда-то принадлежавшего ему дома, но Ротгар не обращал никакого внимания на их непрошеное сочувствие. По правде говоря, оно действовало ему на нервы. Да, он, Ротгар, ужасно хотел поскорее прорваться через эту дверь. Его меньше волновало, что когда-то этот дом принадлежал ему, даже вообще не волновало, по сравнению с той женщиной, которая ожидала его там, внутри, за его стенами.

В течение всего этого показавшегося ему бесконечным дня он бросал косые взгляды на дом, словно отмеряя расстояние, отделяющее его от строительной площадки, и его охватывало отчаяние от почти уверенного предчувствия, что там непременно должно произойти что-то неприятное. Отсюда он не мог ни увидеть, ни услышать, если там случится что-то неладное. Насколько же самоуверенным он был, пытаясь заверить Марию, что им вдвоем удастся обвести Гилберта вокруг пальца. План, который им казался таким здравым под покровом темноты ночи, вдруг исчез, растворился, словно предрассветная роса при свете ДНЯ.

Отчаянный вопль закалываемой к празднику свиньи донесся до них. Возбужденная суматоха возле конюшни привлекла его внимание, и он среди толпы людей разглядел синевато-черный колтун на голове Гилберта Криспина.