— Я вам очень благодарна, матушка, считайте, что я у вас в неоплатном долгу.

— Увы, мы всего лишь бедные монахини, — сказала она, обращая свой открытый, рассудительный взор на Марию. — Не столько присутствие среди нас Эдит, сколько ее приданое необходимо нам. Вот почему, дочь моя, я приехала, чтобы лично встретиться с женщиной, которая, по слухам, правит в Лэндуолде вместо брата и которая могла бы понять наши нужды.

— Когда мне сообщили, что вы стоите у ворот, я думала, что попросите у меня либо мяса, либо покрывало для алтаря или что-то другое в этом роде.

— Мясо, конечно, нам нужно, но также и покрывала для кроватей, а не для алтаря, и время от времени мешок муки, — сказала аббатиса. — И если у вас останутся излишки молока и яиц, мы могли бы приготовить заварной крем для сестры Мэри Благочестивой, которая потеряла последний зуб неделю назад.

— Это не так много, — ответила Мария, считая, что щедростью даров Лэндуолда можно поделиться с маленьким монастырем.

— Так могут говорить только разумные женщины, — согласилась аббатиса. Мужчины могут придерживаться иного мнения. Теперь мне пора. — Мягко пожав на прощание руку Марии, она направилась к двери. Потом, повернувшись, добавила:

— Благодарю вас, дочь моя. И не забывайте, когда потребуется сила духа, существует Тот, у кого его очень много. Тот, кто слышит все молитвы. — С лукавым, мирским блеском в глазах она продолжала:

— Тот, кто повелевает, каким травам расти на этой земле, Тот, кто наделил женские тела промежностью, а мужские — одной свисающей частью, которая испытывает острую боль, если только долго задерживается ответ на вознесенные молитвы.

Сакские женщины, которые перешептывались во время беседы Марии с аббатисой, сразу повеселели, как только вдали утихло щелканье четок монахини. С радостным смехом они увлекли за собой Марию, и все вместе начали украшать зал лэндуолдского большого дома так, как того требовали старинные обычаи. Их проворные руки очень быстро убрали с пола дурно пахнущий тростник Собаки юлили возле их ног, игриво, притворно лаяли на снующие метлы, грызли снова давно заброшенные кости, валялись в свежих охапках тростника.

Девушки бегали от одной женщины к другой, предлагая им ломти хлеба, куски сыра, ковшики с чистой, ледяной водой, чтобы они не прекращали работы и не нарушали поста. Чей-то, скорее всего, беспризорный мальчик, который здесь, часто пугливо озираясь, слонялся, словно заблудился, теперь с довольным видом сидел в углу и с большим искусством пощипывал струны лютни, которая обычно под густым слоем пыли висела у нее в алькове на стене. Чей-то тонкий голос подхватил наигрываемую им мелодию песенки, потом другой, третий, и вот вскоре зазвучал целый хор. Даже Мария, опасно балансируя на донышке бочонка и украшивая гирляндами плюща висящие на стене оковы, предназначенные для менее приятной цели, напевала мелодию, напрягая слух, чтобы поточнее уловить слова.

Пошатываясь своим грузным телом, в круг веселящихся вошел Гилберт Криспин. Радостная мелодия прервалась на скрипучем звуке — это мальчик сразу ударил ладонью по всем струнам лютни. Один за другим умолкали поющие голоса, покуда не остался один. Певица, кося глазами вокруг, пыталась понять причину неожиданно воцарившейся тишины, когда переводила дыхание, но тут же оборвала песню немелодичным воплем, увидев своими близорукими глазами фигуру Гилберта.

Его глаза, которые обладали таким же острым зрением, как у сокола, впились в Марию; это был такой же упорный, бесстыдный взгляд, как и у этого опасного, покрытого оперением хищника.

— Где вы пропадали сегодня ночью? — спросил он.

— Продолжай играть! — крикнула Мария музыканту, молясь, чтобы у мальчика хватило мужества снова начать перебирать струны, пока она соберет все свои силы и отважно солжет Гилберту, что провела эту ночь в домашней церкви.