— В таком случае иди, — хриплым, больным голосом сказала она.

У него вдруг перехватило дыхание, он задрожал всем телом, словно противник нанес ему сильнейший удар в живот крепким кулаком в железной перчатке. Впервые, после того, как он стал чужим мужем, он поглядел ей прямо в глаза. Сквозившая в его голубых глазах безутешность настолько точно отражала состояние ее охваченной острой агонией отчаяния души, что она была готова лишиться чувств от этих разделяемых вместе с ним эмоций. И, — какой стыд! внезапно все ее тело пронзило непреодолимое желание, она вся затряслась в предвкушении его теперь запретного прикосновения, которое ей так захотелось сейчас ощутить.

— Кажется, мы с тобой обречены судьбой во всем руководствоваться преданностью братьям. Ах, Мария, — он вдруг осекся, отвернулся в сторону. Мария, ты знаешь, только тебя я люблю.

Как ей хотелось броситься к нему, почувствовать в последний раз его длинные, крепкие руки, очутиться в его объятиях, но она постепенно начала осознавать, что на них все больше бросают украдкой многозначительные взгляды, посылают нагловатые улыбки. Боже, будь проклята эта постоянная необходимость блюсти свое высокое положение.

— Преданность делу моего брата слишком долго удерживала меня от тебя, ответила она, — но я не знала, что и у тебя есть брат.

Он рассмеялся, и его короткий, лающий смех говорил, что он ей не верит.

— Неужели ты не знала, что Хелуит была жена моего брата?

— Откуда мне это знать? — прошептала она, прижимая трясущиеся пальцы к губам. — Значит, этот малыш не твой сын?

— Ну если она жена моего брата, значит, и сын его, — ответил Ротгар. Просто не могу поверить, даже сейчас, когда все уже позади, как мог отец Бруно благословить этот отнюдь не священный союз. Мария, пусть Бог меня покарает за такие слова, но я никогда не смогу быть мужем Хелуит. Мое сердце, моя душа стремятся только к тебе. Нужно что-то придумать, чтобы быть по-прежнему вместе.

Они стояли близко друг к другу, но никогда еще два человека, — чувствовала Мария, — не были так далеки друг от друга. Она чувствовала исходившие от него запахи, следы тяжелого, честного труда, ей казалось, что она даже ощущает физически его глубокое разочарование, его любовь, которая окатывала ее всю своими невидимыми теплыми волнами. Ей нужно было сделать меньше шага, чтобы своей пышной грудью стремительно прижаться к его широкой груди, — нет, она уже никогда не прикоснется к нему. Чувство преданности долгу, несчастливое стечение обстоятельств, даже Бог, все было против них, все состояло в заговоре, чтобы разлучить их.

Может, только до наступления глубокой ночи?

Когда все жители Лэндуолда улягутся спать, когда небо Божие потемнеет, что может остановить ее, кто может отговорить от желания прибежать ночью к Ротгару?

У нее так сильно билось сердце, что она даже не замечала, что рядом с ними стоит Уолтер, пока тот не заговорил:

— Этот сакский пес не дает вам подойти к столу, миледи?

Уолтер вернулся на праздник. Он нервно сжимал рукоять меча, готовый по малейшему ее слову выхватить его из ножен. Багровое его лицо потемнело. Как и большинство норманнов, он перенял сакскую привычку носить бороду, и его красное лицо безобразно контрастировало с седыми усами.

Кажется, он был слишком взволнован событиями этого дня.

Рука Марии, до которой так и не прикоснулся Ротгар, хотя она этого желала всем сердцем, казалось, совсем онемела, лишилась чувствительности, когда она опустила ее на руку Уолтера, чтобы его успокоить, убедить оставить в покое свой меч.

— Я не так голодна, Уолтер. Оставьте его в покое.