Мария отдавала себе отчет в том, что многие жители Лэндуолда, услышав шум в курятнике, собрались во дворе. Нельзя было тащить силой упирающегося, пытающегося вырваться из рук норманнского рыцаря — их прежнего правителя, это только больше разожжет их ненависть. Нужно поступить иначе, — эта мысль сверлила ей мозг с той минуты, когда она увидела искаженное от боли лицо Ротгара.

— Отпусти его, Стифэн, — приказала Мария.

Она бросила взгляд на Ротгара, его обман с бурдюком, его умение быстро подавлять вспыхнувший гнев.

— Мы идем в особняк. Намерены ли вы идти тихо и мирно в сопровождении Стифэна, или же мы должны связать вам руки и относиться впредь как к пленнику?

— Меня не нужно связывать.

Они направились к толпе собравшихся во дворе саксов — Марии приходилось посещать бесчисленные рыцарские турниры, встречать отца и брата, возвращавшихся с победой после многих одержанных побед. Но никому из них не приходилось видеть такой толпы, которая с таким рвением, с таким остервенением приветствовала Ротгара Лэндуолдского на его пути от курятника до его прежнего дома. Казалось, все крестьяне, которые в это время не работали на полях или строительной площадке, собрались на господском дворе. Они выстроились в два ряда, и между ними шли, направляясь к дому, Мария, Ротгар и Стифэн. Согбенные от старости и болезней старики, беременные женщины, за юбки которых цеплялись смешные карапузы, юноши, отправленные работать на кухню, в конюшню, присматривать за двором, — все они, рискуя вызвать гнев норманнов, позабыв о своих обязанностях, радостно приветствовали своего прежнего правителя.

— Мы ничего не забыли, Ротгар!

— Не отчаивайся, милорд.

— Мы о тебе позаботимся!

— Мы ждем тебя, милорд!

Мария шла впереди, твердым, решительным шагом, высоко задрав голову, но эта дорожка, казалось, никогда не кончится. Лица людей сияли от радости, они махали руками, хлопали в ладони, вытягивали шеи, чтобы только увидеть его, Ротгара, и эти жители Лэндуолда мало напоминали ей тот тихий, словно пребывающий в летаргическом сне, народ, который она привыкла здесь видеть. Они были так все поглощены, выражали такой энтузиазм при виде своего прежнего господина, что на нее никто не обращал внимания.

Однажды она видела замерзшую во льду пруда лягушку, которая растопырила свои лапки, словно не желая умирать в этом ледяном гробу. Она указала на нее Хью, и он тотчас же разбил лед своей булавой, открывая доступ животворящей воде к несчастной жертве. Сейчас крестьяне, казалось, смотрели не на нее, а через нее, и ее не видели и, несмотря на ту обстановку строгой секретности, которую она создала вокруг личности Ротгара, эти люди просто упивались присутствием Ротгара.

Никогда она еще не чувствовала себя такой одинокой.

Ротгар подошел к ней совсем близко. Она чувствовала теплоту, излучаемую его телом. Абсурдное предложение отца Бруно не давало ей покоя. Она вдруг представила себе, как они идут вместе с Ротгаром, как он нежно прижимает ее к себе, — не подозрительный, настороженный чужеземец, а муж, как кладет ей руку на затылок, а она припадает головкой к его сильному плечу. Пропало одиночество. Исчезла необходимость продолжать этот отвратительный союз с Гилбертом, постоянно умиротворять Филиппа. Ротгар, подняв правую руку, приветствует толпу. Она машет левой. И от быстрой ходьбы ее бедро будет касаться его бедра…

Какой-то пятилетний крепыш вырвался из рук матери. Он стал посредине дорожки, и Марии пришлось остановиться на несколько секунд. Этого было достаточно, чтобы заметить его рыжевато-коричневые с золотистым отливом волосы, блестящие голубые глаза, и удивление, сквозившее в знакомом взоре. Засунув грязные пальцы в рот, он в смущении бросал взгляды то на Марию, то на мать, а потом, задрав голову, посмотрел на Ротгара.