— Мое нынешнее безвыходное положение навевает на меня черные мысли, ответил Ротгар, обиженный ее отношением к себе.

— Боже, да оставьте вы свою неуемную гордыню. — Она вдруг изменила поведение, стараясь казаться нарочито веселой. — Как вы удачно заметили, я уже отмыла свою часть норманнских мужчин, поэтому вам никак не оскорбить моих чувств. Я сказала, что хочу поговорить с вами, а поэтому раздевайтесь и полезайте в лохань.

В течение всей жизни Ротгара купали женщины, как здесь в Лэндуолде, так и в других местах, где такое к нему отношение объяснялось тем, что он — почетный гость. Для чего упрямиться и не выполнить то, что ему предлагает Мария? Она обеспечила его безопасность. Но его руки висели по бокам, как плети, отказываясь делать самые простые движения, чтобы снять с себя одежду, и, вместе с тем, вся кожа его горела из-за желания, которому более приличествовало проявляться в кровати, чем в лохани с горячей водой.

— Ротгар. — Она произнесла только его имя.

Оно никогда так не звучало в устах других женщин. Ее смодулированный голос эхом отозвался у него в голове, и был похож на призывы сирены. Чтобы избавиться от наваждения, он заставил себя сорвать тунику.

После этого он думал только об одном — как бы ему хотелось встретиться с ней прежде.

Тогда бы он стоял перед ней, не скрывая гордости, — ведь он знал, что женщинам нравилось его высокое, мускулистое крепкое тело. Когда-то он был господином, человеком, уверенным в себе, самодовольным, могущественным, смелым и отважным.

Но какая женщина сейчас могла наслаждаться, глядя на его тело, все покрытое за последние несколько месяцев шрамами, изможденное и высохшее из-за нехватки пищи? Его статус достиг низшей отметки; он был хуже любого задрипанного крестьянина, был лишен всех прав, у него не было никакой собственности, вся его жизнь теперь зависела от прихоти какой-то женщины.

Сам воздух Лэндуолда способствовал еще большему уродству — из-за холода у него на руках появились отвратительные нарывы, а его мужское достоинство скрючилось и спряталось между ног.

Он хотел, чтобы у него была прежняя прическа, чтобы росла, как прежде, борода, чтобы спрятать свое оголенное лицо, но она не отрывала своих ведьминых глаз от него, и он был уверен, что она способна заглянуть ему глубоко в душу, независимо от того, какую бы маску он на себя бы ни надел.

Он хотел очутиться снова в курятнике, где угодно, только не стоять здесь голым, абсолютно голым перед Марией.

«Скорее всего, это каверзы испаряющейся воды, — подумала Мария. — В противном случае, почему же было так приятно смотреть на его тело?» Само собой разумеется, ему пришлось поголодать, но в остальном лишения только довели до совершенства все остальное, что сочеталось с его физической силой, равной самому мощному мечу.

Широкие плечи конусом сходили к узкой талии. Между ними был заключен мускулистый живот, а широкая грудь поднималась к мощной сильной шее. Его маленькие соски казались слепком с ее собственных — они тоже заострились от холода и проглядывали в густых рыжевато-коричневых с золотистым отливом волосах на груди.

Она надеялась, что клубы пара, которые скрыли так много его изъянов, скроют и ее раскрасневшееся лицо от его взглядов.

Он влез в лохань с неохотой, с которой барашек приближается к дворику для стрижки, и как только уселся поудобнее, то весь напрягся, подтянул к себе колени и ухватился руками за края лохани так сильно, что у него побелели пальцы.

— Горячая вода заставит вас расслабиться, — сказала она. — С чего начнем? С головы?

— Я ей займусь сам.

— Но…

— Я сказал — сам.