Она быстро подошла к двери, постучала по ее шершавым доскам — напрасно. Дверь была настолько толстой, что в хижину через нее не проникало ни звука. Всей тяжестью своего тела навалилась на дверь.

Наконец ее окатила волна долгожданного тепла, а мерцающий, золотистый свет от умело разложенного костра озарил всю хижину. Всего в нескольких шагах от дверного проема, в котором она в нерешительности стояла, она увидела полуобнаженную фигуру Ротгара — его глаза блестели, изо рта доносилось какое-то звериное рычание, он сжимал обеими руками поднятый топор.

Глаза его расширились от удивления. Она поняла, что он узнал ее, но узнал слишком поздно. Его смертельное оружие, которое он швырнул с такой сокрушающей силой, начало свой полет в тот момент, когда она появилась на пороге. Все его тело мгновенно сжалось, он завыл, словно кто-то причинил ему сильнейшую боль.

— Черт бы вас побрал! — заорал он во все горло. Как это ни странно, но в это мгновение Мария подумала, что ей пришел конец, сопровождаемый звоном в ушах таких сакских выражений, которых она прежде никогда не слышала.

Вероятно, он повредил себе лодыжку, когда в последнюю секунду резким движением тела изменил направление полета топора, чтобы он не попал в Марию. В таком случае, он подбежал бы к ней, перехватил бы се, не позволил бы безжизненно опуститься на под и лежать на нем неподвижно, словно обтянутый шелком комок.

Корчась от резкой боли в лодыжке, он доковылял до нее и присел рядом.

— Мария? — Она лежала молча, ничего не отвечая, словно умерла. Он поднес к ее носу палец, почувствовал слабое дыхание. Он тут же понял — какой нечеловеческий озноб охватил всю ее с головы до ног. Боже мой! Она же совсем замерзла!

Ротгар поднял ее на руках. Голова ее склонилась к нему на плечо.

Почти не чувствуя ее веса, он опустил ее на пол возле огня. Здесь ей будет лучше всего. Если придвинуть к огню старую кровать из сухого прогнившего насквозь дерева, то достаточно одной шальной искорки, чтобы она сгорела дотла. И сейчас пусть лучше лежит в своем меховом плаще, а не под одеялом, так как он был плотным, добротно сшит, и мог предохранить ее в равной степени, как от холода, так и от жары. «Как же она ухитрилась, — удивлялся он, — так замерзнуть, если на ней был такой плащ?»

Он высвободил ее руки из плаща. — Мария, — мягко позвал он ее, наблюдая за ее глазами, чтобы убедиться — не потеряла ли она сознания. Он принялся осматривать ее руки. Он взял их в свои и заметил порезы от поводьев. Хотя концы ее пальцев были голубоватого цвета, он нигде не обнаружил тревожных белых пятен — ничего серьезного.

Ноги у нее тоже оказались менее поврежденными, чем он предполагал. Он сорвал с нее лохмотья бывших шлепанцев, а затем, разорвав чулки, обнял ей ноги. Ее пальцы настолько замерзли и окоченели, что их можно было с треском оторвать.

Ему не было знакомо искусство исцеления, — он только знал, что нужно ее согреть изнутри, что конечности нужно согревать постепенно, чтобы не допустить «закипания» крови, что может вызвать у нее сильные болевые ощущения.

Схватив с очага глиняный горшок, он выбежал из хижины, чтобы набрать в него снега. Ах, если бы у него было два горшка! Но придется обойтись одним. Он поставит его на огонь и согреет воду. Затем он разбавит ее оставшимся у него вином и медленно напоит ее. Только маленькими глотками и только после того, как она придет в себя. Это, конечно, окажет на нее свое волшебное воздействие. Потом, если ее раны потребуют охлаждения, он сбегает еще раз за снегом, приложит его к больным местам.

Когда он снова сел рядом, она продолжала лежать, не двигаясь.