Появились новые имена, меня теснили с престола и с каждым днем я отодвигался на дальний план. Читатель созревал, умнел и становился требовательнее к авторам покупаемых книг. Нет, я еще не сошел с конвейера, но существовал по инерции.

Гонорары падали вместе с тиражами. Я уже не мог позволить себе поехать зимой в Альпы, а летом – на юг Франции. Меня ждал бесславный конец, как и тех, чьи книги исчезли с прилавков десять лет назад. Тогда моя звезда лишь только всходила. Мне казалось, что я вечен, как Дюма. Но так, очевидно, думал каждый до последней минуты, пока его творения не попадали в разряд выброшенной макулатуры. Ничто не вечно на этом свете! Больше года мне не протянуть. А что дальше?

Я сидел за своим письменным столом и тупо смотрел на три лежащие передо мной карточки. Теперь я обязан известить оставшихся в живых партнеров о том, что мы разбогатели еще на миллион долларов. Однако нам оставалось ждать своего часа еще четыре года.

Тогда мы не задумывались о сроках. Нам море было по колено, но десять лет – это не срок, это целая жизнь, эпоха, поколение. От былой дружбы ничего не осталось. Она рассыпалась, как карточный домик, буквально через год после ограбления века. Вернувшись в Россию, мы, сами того не замечая, все изменились.

Испытание оказалось нам не по зубам. Сначала появилась раздражительность, потом нетерпимость, а за воротами уже притаилась ненависть. И мы приняли решение больше не встречаться. Воспоминания о Стокгольме легли тяжелым камнем на душу каждого. Из старых былых обычаев остался только один – встреча на Рождество, которое мы проводили в Швеции, проверяя целостность своей добычи. Все лежало в надежном бункере.

Никакого веселья. Скорее, праздник превращался в обычную рабочую встречу, где мы отмечались, ставя галочку в журнале. Мол, все мы живы, здоровы и ничего не изменилось. Каждый из нас соблюдает обет молчания и помнит о принятом уставе. Все так. Но мы уже другие. Кто-то взлетел под облака, а кто-то скатился в сточную канаву.

Последняя такая встреча состоялась год назад, когда одного из нас не стало, а двое на встречу вовсе не приехали, отделавшись поздравительными телеграммами и сухими извинениями за невозможность приехать. Сейф нам открыть не удалось. Гибель одного из партнеров никого особо не расстроила, а его доля, переданная в общий котел, не обрадовала. Мне показалось, они не верят, что когда-нибудь в их руки попадут большие деньги и жизнь каждого изменится в корне. Они воспринимали стертый в памяти годами дерзкий акт как детскую игру, не более того. Слишком легко и просто, слишком быстро и безболезненно пролетел знаменитый вояж в Стокгольм. Они так и не поняли, что произошло на самом деле.

Три дня страха и стресса. Годы стерли их из памяти. Я же относился к совершенному акту как к красной странице своей жизни. Это был пик моей удачи!

Зенит славы! В отличие от остальных, я работал над планом несколько месяцев, подготавливал плацдарм, выверял, проверял, испытывал, готовил, строил и сплетал паутину, завязывая каждый узелок на перекрестье. Для меня это ограбление не было игрой и тремя днями страха, как для бесшабашных исполнителей. Так стоили они тех денег за то, что я лез из кожи вон и, можно сказать, силком вынудил шестерых перестраховщиков выполнить элементарные действия, которые я сам разложил им по секундам? В чем их заслуга? В том, что теперь все они меня ненавидят? За что? За то, что я каждому подложил сноп соломы под задницу, дабы они не отшибли попки перед падением, кормил их с ложечки и уговаривал получить каждого свой миллион? Разве кто-нибудь из них сумел оценить мое благородство?

Я еще раз посмотрел на карточки и понял, что ни один из моих бывших компаньонов ни стоит и гроша, не то что миллиона. А тот, кто верил в дело, как я, и помогал мне во всем, глупо погиб, и теперь его карточка валяется передо мной.