— Но ведь у меня есть дочь, — напомнил Юлий.

— Сын! Тебе необходим сын! Разве ты не мечтаешь, чтобы похожий на тебя мальчик пошел по стопам отца? Как часто ты вспоминаешь собственного отца! Одной лишь дочери окажется недостаточно — ведь она никогда не сможет переступить порог сената и возглавить легионы.

— Так из-за этого ты и прогнала меня? — Юлий начинал понимать причину разрыва. — Но ведь для продолжения рода я могу взять жену из любого римского дома. А все, что есть между нами, останется неизменным.

Сервилия грустно покачала головой.

— Наши отношения изменятся. Ты будешь чувствовать себя виноватым за каждый час, проведенный наедине со мной. Разве я смогу это вынести?

Цезарь внезапно разозлился.

— В таком случае зачем же ты приехала? С какой стати начинаешь тревожить едва затянувшуюся рану? Что изменилось?

— Ничего не изменилось. Бывают дни, когда я совсем не вспоминаю о твоем существовании, а иногда постоянно думаю о тебе. Красс сказал, что собирается на эту встречу, и я решила отправиться с ним, вот и все. Наверное, зря. Если я останусь с тобой, меня ожидает ужасная будущность.

— Знаешь, тебя просто невозможно понять, — тихо проговорил Юлий и нежно поправил непокорную прядку волос. — Я вовсе не думаю о сыновьях, Сервилия. Если когда-нибудь они мне понадобятся, женюсь на дочери одного из сенаторов. Но если ты останешься со мной, любить буду одну лишь тебя.

Сервилия закрыла глаза, и в тусклом свете зари на щеках ее заблестели слезы.

— Зря я приехала, — прошептала она. — Следовало оставить тебя в покое.

— Я же сказал: без тебя мне было пусто и одиноко. А теперь ты наконец со мной, и все будет хорошо.

Зимнее солнце наконец встало, и Юлий вышел во двор. Там он застал Брута. Центурион обсуждал с Крассом, где и как лучше разместить лошадей. Легионеры пригнали из Галлии десять прекрасных верховых скакунов и на ночь стреножили их во дворе, вместо попон накрыв теплыми одеялами. Брут заново наполнил кормушки и разбил затянувшую ведра с водой тонкую корочку льда. Услышав шаги, обернулся.

— Пару слов наедине, — пригласил друга Цезарь.

Красс тут же все понял и ушел, чтобы не мешать разговору. Брут принялся поправлять сползавшие одеяла.

— Так что же? — поторопил он.

— Здесь твоя мать, — коротко произнес Цезарь.

Брут замер и пристально взглянул на него. Лицо застыло от внезапного сознания неприятной истины.

— К кому она приехала, к тебе или ко мне?

— К обоим, Брут.

— Итак, после того как ты поднял на нее руку, она решила вернуться к тебе и проникла в твою постель?

Цезарь гневно прервал его:

— Хоть бы раз ты подумал, прежде чем что-то сказать. Я больше не собираюсь терпеть оскорблений, учти. Еще одно слово в оскорбительном тоне, и я просто прикажу повесить тебя на площади. Больше того, сам затяну веревку.

Брут наконец повернулся, и Цезарь увидел, что при нем нет оружия. Это радовало. Брут заговорил медленно, будто щипцами вытягивал из себя слово за словом.

— Ты и сам знаешь, сколько я сделал для тебя и сколько битв мне удалось выиграть. Всю свою жизнь я служил тебе верным мечом и не давал повода усомниться в преданности и искренности. И после всего этого, едва ощутив укол гнева, ты угрожаешь мне виселицей? — Он подошел к Цезарю вплотную. — Забываешься, друг. Ведь я с тобой с самого начала. И каков же результат? Может быть, ты восхваляешь мое имя так же, как восхваляешь Марка Антония? Или за то, что я не однажды рисковал жизнью, доверяешь командование правым флангом? Нет, ничего подобного! Вместо этого просто являешься сюда и начинаешь разговаривать, словно с провинившейся собакой!

Юлий потрясенно наблюдал за неожиданной вспышкой гнева.