Все это были лишь мечты, и любовники прекрасно понимали их эфемерность, хотя иногда позволяли себе пофантазировать и рассуждали о том уютном домике, который они построят для Сервилии в провинции. Красавица была связана с Римом так же тесно, как и римские сенаторы. Он настолько прочно вошел в ее плоть и кровь, что иной жизни для нее просто не существовало.

Именно Сервилия рассказала Цезарю о том, как цепко завладели бедными районами Рима Клодий и Милон. Юлий считал, что позиции Помпея достаточно прочны, а потому написал ему письмо, в котором снова предлагал поддержку в получении титула и прав диктатора. С одной стороны, Цезарь понимал, что доверять этому человеку полностью нельзя. Но никто, кроме него, не обладал ни силой, ни возможностью держать в руках непокорный и полный противоречий город, а потому предложение поддержки шло от чистого сердца. Диктатура Помпея казалась панацеей от поглощающей город анархии.

За зиму Цезарь страшно устал от той бледной копии Рима, которую представлял собой Аримин. Он не мог дождаться, когда же в горах сойдет снег, хотя окончание зимы несло с собой ощущение скрытой вины и чувство страха. Ведь каждый день приближал ответ на вопрос: вернется ли самый близкий из друзей, или придется преодолеть горные перевалы без него?

ГЛАВА 35

Бруту оставалось проделать последний переезд в дальнем пути на юг, к Риму. Плащ он снял. Воздух все еще оставался холодным, однако в нем уже не ощущалось той резкости, которая так мучила в Галлии, а напряжение скачки согревало само по себе. Конь, на котором центурион выехал из Аримина, остался на Фламиниевой дороге, где располагался первый пост легионеров. Заплатив за щедрый корм и уход, Брут рассчитывал забрать его на обратном пути. Через каждые тридцать миль располагались посты, где можно было пересесть на свежую лошадь, а потому весь путь удалось преодолеть всего лишь за семь дней.

Радость встречи с родным городом быстро сменилась разочарованием и даже печалью. Рим во многом казался прежним, однако воинский инстинкт рождал в душе тревогу. Письма Александрии могли бы подготовить к переменам, однако девушка ничего не рассказывала о витавшем в воздухе города страхе. Не меньше половины мужчин, встречавшихся на улицах, были вооружены. Опытный глаз сразу отметил этот тревожный сигнал. Чаще всего оружие было спрятано, но походка человека все равно выдавала его присутствие, а потому Брута охватило напряжение, какого он еще никогда не испытывал на улицах родного города. Никто не стоял и не беседовал, как это бывало раньше; никто не прогуливался, праздно посматривая по сторонам. Горожане вели себя так, словно Рим взят неприятелем в кольцо осады, и, невольно поддаваясь общему настроению, Брут поспешил к мастерской Александрии.

Перед запертой дверью центурион испугался по-настоящему. Он попытался окликнуть прохожего, чтобы выяснить, что произошло, однако никто из пешеходов не останавливался и даже не поднимал глаз. Куда-то пропали даже нищие. Брут застыл в глубоком раздумье. Сомневаться не приходилось: Рим казался испуганным, притаившимся. Так обычно ведут себя люди в ожидании войны.

Трудно было достучаться и до хозяев соседних мастерских. При виде военного люди или сейчас же прятались, или, парализованные страхом, бормотали нечто невнятное, не в силах рассказать хоть что-нибудь о судьбе Таббика.