— Прекрасно. Пусть будет так. Твои отношения с моей матерью меня не касаются. Она сама уже не раз давала мне это понять. Но я не останусь здесь, если ты собираешься провести зиму… возобновив прежние отношения. Такая формулировка тебе больше нравится?

Цезарь молчал, не зная, что сказать. Хотелось сгладить острый разговор с другом, но после неосторожных угроз любые слова покажутся фальшивыми. В конце концов он так ничего и не ответил, продолжая стоять с холодным и непреклонным видом.

— Если решишь уехать, удерживать не буду, — наконец после долгого молчания процедил он сквозь зубы.

Брут покачал головой.

— Вам обоим мое присутствие будет неприятно, как будто я собираюсь за кем-то следить. А потому лучше до весны уехать в Рим. Тем более что здесь меня ничто не удерживает.

— Ну что ж, если таково твое желание… — задумчиво произнес Цезарь.

Брут ничего не ответил и снова повернулся к лошади. Юлий же стоял, понимая, что должен сказать нечто значительное, и не находя подходящих слов. Брут поправлял упряжь, что-то шепча в самое ухо лошади. Потом быстро вскочил в седло и сверху вниз посмотрел на человека, которого уважал больше всех на свете.

— Чем история закончится на этот раз, как ты думаешь? Ты опять ее ударишь?

— Не твое дело, — резко оборвал Цезарь.

— Мне не слишком нравится наблюдать, как ты обращаешься с Сервилией, словно с очередной жертвой. Когда же наступит пресыщение? Даже Галлии тебе мало, потому ты и затеял строительство двадцати новых кораблей. Любая кампания должна когда-нибудь закончиться, об этом тебя никто не предупреждал? Да, войне приходит конец, и легионеры отправляются по домам, а вовсе не ищут все новых и новых приключений на свою голову.

— Поезжай в Рим, — ответил Цезарь, — отдохни до весны. Но не забудь: когда она наступит, ты снова мне понадобишься!

Брут накинул подбитый мехом плащ и укутался потеплее. Денег у него было достаточно, чтобы по дороге на юг хорошо питаться, а душа отчаянно рвалась прочь, подальше от этого места. Но, крепко сжав поводья и взглянув в расстроенное лицо друга, он понял, что не сможет уехать без слова примирения.

— Весной непременно вернусь, — лаконично произнес Брут и пришпорил коня.

На следующее утро Красс и Помпей отправились обратно в Рим, оставив дом в распоряжение Цезаря. Жизнь потекла спокойно, по ровному руслу: с утра полководец диктовал Адану письма и донесения, а весь оставшийся день проводил с Сервилией. Они вместе ездили на запад, к верфям, где строились суда, и недели пролетали за неделями незаметно, словно Цезарь проводил со своей любимой медовый месяц. Юлий не знал, как достойно возблагодарить судьбу за возвращение возлюбленной. После трудностей и лишений галльской кампании в римском городе все приносило радость: и посещение театров, и даже простая, но родная речь улиц и площадей. Так хотелось вновь увидеть Рим! Но осторожность приходилось соблюдать даже в Аримине. Ведь если ростовщики пронюхают, что он вернулся в страну, то потребуют уплаты долгов. А ему необходимо кормить легионеров всю суровую зиму.

Цезарь сознавал, что люди, подобные Герминию, куда больше жаждут возврата денег, чем его крови. Если его схватят и насильно вернут в город, они останутся с пустыми руками. И все-таки он велел воинам не снимать доспехов, лишь прикрывая их плащами. Сам же Юлий избегал появляться в тех домах, где его могли узнать.

Он упивался обществом Сервилии. Ее любовь дарила Цезаря свежестью зеленого оазиса, нечаянно встреченного уставшим путником в пустыне. Жажду любовных утех утолить никак не удавалось, и мысли постоянно возвращались к щедрой подательнице наслаждений. Однако зима подходила к концу, дни становились теплее, неумолимо удлиняясь и острой, почти физической болью напоминая о неизбежности разлуки.