– Похоже, тебе тогда придется побыть рядом, – сказал Даррен, – помогать мне выздороветь. В смысле, я могу забыть. Типа могу начать обращаться каждую ночь.

Грейс-Эллен опустила глаза и улыбнулась, я всегда читал про это, но никак не мог понять, маленькой девичьей улыбкой.

– Черт, – сказал я, и все мы втроем повернулись на сухой шорох из деревьев.

Это был Рэйфорд.

Он был вымотан до предела.

Нет. Я знал, что его загоняют. Когда Либби нашла его в скрытке, она могла бы прикончить его прямо там, разрисовав стены его кишками. Она могла настичь его в любой момент, покалечить и приволочь за шкирку, не кусая сильно, чтобы не убить.

Но это было бы слишком легко.

Он не заслуживал легкой смерти.

Люди говорят, что вервольфы – звери, но они ошибаются. Мы намного хуже. Мы люди – но с клыками, когтями, с легкими, которые помогают нам бежать двое суток подряд, с ногами, пожирающими расстояние.

Рэйфорд выскочил наружу, его композитный лук волокся по земле, лямка лука все еще была обмотана вокруг его запястья. На лице Рэйфорда были ссадины от веток, в паху расплывалось темное пятно мочи, он хрипло дышал.

И все же он стоял, пока не увидел Даррена.

– Рэйфорд, – сказал ему Даррен беспечно, как только можно.

– Грейси? – сказал Рэйфорд Грейс-Эллен, а она только ожгла его взглядом, положив открытую ладонь на грудь Даррена, словно защищая его. Словно могла.

А затем из деревьев послышался низкий ровный рык Либби.

Рэйфорд отпрянул, посмотрел на Даррена и Грейс-Эллен.

– Что-то… какая-то хрень идет за мной! Что-то вроде…

В этот момент Либби страшно зарычала, даже затрясла маслянистые флоридские кусты, чего ни один уважающий себя вервольф на охоте не сделает.

Но это уже не было охотой.

В конце рык Либби перешел в открытый крик, ради которого ей пришлось поставить на землю передние лапы, и глубокие инстинкты внутри Рэйфорда отозвались, как инстинкты его сородичей отзывались тысячи и тысячи лет назад.

Он снова попятился, выбрался на щебенку у обочины дороги, затем на асфальт, скребя по нему стеклопластиком, по-прежнему смотря в сторону того звука, ужасного звука, и то, что я чувствовал в земле уже тридцать минут, наконец материализовалось: большие фуры, проносившиеся мимо взад-вперед ровной чередой, возможно, с какой-то стройки.

Либби слышала их прохождение за несколько миль. Высчитывала время.

Я втянул воздух – зачем, я не знаю, никогда не узнаю, потому что пальцы Грейс-Эллен легли мне на глаза в последнюю минуту, так что я только услышал долгий скорбный гудок и удар мяса о хром.

Рука Грейс-Эллен оторвалась от моего лица, когда она наклонилась вперед, чтобы плюнуть на дорогу, где лежал Рэйфорд. Наклонилась, плюнула, а потом закричала, словно хотела выплеснуть всю свою злость и скорбь по умершему мужу сразу.

– Кажется, я влюбился, – сказал Даррен, глядя на нее.

В воздухе все еще витал красный туман, клубящийся в кильватерном следе.

Я сомкнул губы, чтобы не вдохнуть его, и вздрогнул от звука блокировки пневматических тормозов полуприцепа. Его шины оставляли аккуратные черные полосы, которые нужны копам, чтобы объявить, что это авария.

Однако копы никогда не узнают правды.

Вервольфы – это мы, те, кто должен нести это. Мы те, кто помнит зернистое влажное ощущение, когда оно оседает на наших щеках.

Через минуту появилась Либби на двух ногах. В волосах ее были трава и листья.

Она посмотрела на Даррена. Ее морда почти закончила втягиваться, и, поскольку ей больно было видеть, как он худ и переломан, она пошла к машине за одеждой. За тем, что осталось от нашей жизни.