Я посмотрел на Даррена, желая задать вопрос, но мы уже ехали.

Он так и не надел рубашку. Вервольфы не носят рубашек, даже в январе в северном Техасе.

– Они все ждут, что она снова займется своим делом, – сказал Даррен, медленно проезжая по узким улицам. – Но она бежит прямиком отсюда, верно? На всех четырех, я ее знаю.

Я смотрел вперед и вбок и в зеркало заднего обзора.

– Что с ней не так? – сказал я, затем мне пришлось прищуриться из-за света, заполнившего мое зеркало.

Служба отлова бездомных животных с низким плоским прожектором, крутившимся над кабиной. Ни звука. Просто едет.

Даррен дал фургону проехать, затем пристроился за ним.

– Тридцать минут или меньше, верно? – сказал он, отключив фары LeSabre.

Я не сразу понял – этот собаколов подставлялся. Суматохе, которую устраивает Либби, но на самом деле самой Либби.

Она, должно быть, голодна.

Последние два квартала мы прошли пешком.

– Ты собираешься… ты знаешь? – спросил я. Я был готов подхватить его брюки, если он обратится. Это были его единственные брюки.

– Это город, – сказал он в ответ.

– Для нее тоже, – ответил я.

Первая собака, которую мы нашли, издыхала. Ее кишки тянулись за ней фута на три.

– Оно стоило того? – сказал Даррен собаке и покачал головой.

Я оглянулся на собаку. Ее язык вывалился на цемент. Муравьи уже суетились в ее пасти. Я думал, они вылезают только днем, но, наверное, это были ночные муравьи. Может, просто никто их не видит.

Второй пес был сенбернаром.

Голова его валялась в канаве, туловище на чьем-то пороге.

– Это же собаки-спасатели, верно? – сказал Даррен, садясь на корточки, чтобы посмотреть в морду собаке. Он взял ее, чтобы рассмотреть получше. – Спаси себя, – сказал он, идя вперед и держа скрюченными пальцами голову собаки за мех на темени. Он выглядел как ребенок, колядующий на Хеллоуин, только мешок, что болтался у его бедра, был жутким.

Он поставил косматую голову на крышу над чьим-то порогом тридцатью ярдами дальше. Над порогом включился свет. Мы не стали отходить, скрываясь от того, кто его включил, мы просто прошли сквозь пятно, прямо нарываясь, чтобы кто-то что-то сказал.

– Она, знаешь ли, права, – сказал Даррен. – Насчет моей руки.

Он поднял указательный палец, словно он сиял серебром.

– Что тебе не удастся ее сохранить?

– Ее – помнишь Рыжего, того самого? Он имел обыкновение плавить серебряные ложки и выливать расплав на шкуру, чтобы посмотреть, как она дымится.

– Рыжий, – сказал я. Я назвал его имя впервые за много лет.

– Туда ему и дорога, – сказал Даррен.

– Дед говорил, что вервольфы спариваются ради жизни.

– Может быть, – сказал Даррен. – Но это не значит, что это им нравится. Но, наверное, так для нее в любом случае лучше.

– Так? – сказал я.

Мы вышли к внешней границе суетливой толпы.

Люди – овцы, и они это знают, потому они расступались, пропуская нас к барьеру.

Там был не один собаколов – там были все они, включая дентонских, судя по курткам.

В центре меховым вихрем кружилась, на их взгляд, какая-то волчица, только передние лапы были длиннее, уши острее, глаза злее и шерсть реже. На месте пальцев ног были пальцы рук. Однако я не мог видеть ее целиком, слишком много было собаколовов. Слишком много мертвых собак.

Если бы она замерла, перестала крутиться, клацать зубами на громадного метиса мастиффа с ротвейлером, который пристроился сзади.