– Я спас ее, – сказал он. – Как и ты пытался.

Я глубоко дышал, меня накрыло.

Мы должны были явиться в участок утром. Поскольку мы были без рубашек, мы явно были только что из постели и без удостоверений личности. Полицейские собирались официально поблагодарить Даррена.

Это была настолько очевидная западня, что мы даже не говорили об этом.

К рассвету нам надо было быть в Джорджии или Южной Каролине.

На заправке за углом мы залили радиатор LeSabre, затем наполнили все четыре наших молочных бутылки в багажнике. А затем стали ждать прибытия конкретного фургона отловщиков бездомных животных, Даррен знал, что он приедет. Мы посмотрели, как он приехал, дали ему час на разгрузку, на то, чтобы выдохнуть, обменяться байками, сказать себе, что все закончилось.

Поскольку в LeSabre оказалось мелочи больше, чем, как мы думали, осталось после прошлого обыска, мы разъели на двоих хот-дог. Это был один из трех самых вкусных хот-догов в истории Техаса. Потому что два двадцатипятицентовика оказались отчеканены в начале шестидесятых, еще серебряными – раненая рука Даррена сейчас работала, как радар на серебро, – и он позволил мне взять их и обменять на хот-дог.

Я сильно потер их между большим и указательным пальцами, чтобы попробовать, не жгут ли они.

В пять, когда рассвет лишь забрезжил на нижней кромке неба, Даррен вышел из машины, обернулся на меня, облизнул губы и шагнул вперед – без рубашки, без удостоверения личности, без ничего.

Я не должен был идти следом, но я пошел.

Мы стучали, пока техничка не открыла и не выглянула наружу.

Даррен объяснил, что мы уже уехали бы, но только что получили звонок насчет моей суки-метиса черного лабрадора, которую нам надо забрать. Сейчас или никогда. Сказав «нет», техничка подписала бы смертный приговор вымышленному черному лабрадору. Она этого хочет? Чтобы собака подохла, пустив юшку, как остальные брошенки?

– Кто звонил? – спросила она.

– Я думал, вы, – ответил Даррен.

Она впустила нас, хотя ей это не нравилось.

Поскольку мы те, кто мы есть, собаки в клетках зашлись лаем, мигом превратившись в живую иллюстрацию определения «конченый псих».

– Я хорошо лажу с животными, – сказал Даррен.

В конце прохода, в дальнем углу, отведенном, вероятно, под экзотику, сидела Либби.

Она обратилась с тех пор, как ее бросили здесь подыхать. Она была голой, забилась в угол, пытаясь закрыться волосами. Из ее левого бока сочилась кровь, на плече были электрические ожоги, глаза ее были безумными, скорбными и виноватыми, и она словно пыталась взглядом вырваться на свободу.

– Да, – сказал Даррен. – Она здесь.

– Мэм, мэм, – забормотала техничка, возясь с ключами, – как вы сюда попали, что с вами…

Даррен направил ее трясущуюся руку с ключом к замочной скважине.

– Ты в порядке? – спросил он Либби.

Она встала, прислонившись к стенке.

– Мне не нравится здесь, – сказала она, и тут техничка подперла ее под руку, чтобы Либби не упала.

Вместе они вышли в низкую дверь, и Либби пришлось пригнуться.

Когда она встретилась со мной глазами, она отвела взгляд.

– Сюда, – сказал Даррен, подходя поддержать Либби.

– У тебя волосы седеют, – сказала ему Либби.

– Не тебе говорить о моем внешнем виде, – сказал Даррен.

– Что ты думаешь? – обратилась она ко мне, и я кивнул – да, да, да, да – я не мог говорить из-за комка в горле.

Техничка обогнала нас у передней стойки. Она попыталась кому-то рассказать по телефону, что происходит.