Даррен снова втянул воздух, удостоверяясь, что это тот самый запах.

Это же бессмысленно, верно?

Если ты подворовываешь ради еды, ради заправки – а они были вервольфами, – то не будешь заморачиваться стиркой по самой низкой стоимости? И если на рубашке кровь, то все равно стирка ни к чему хорошему не приведет.

Даррен, наконец, выпрямился, позвенел монетами в кармане, затем кивнул себе, словно это было не его дело. Однако по пути назад в мотель, держа обеими руками ту карточку по поводу прочистки дождевого желоба, чтобы не потерять ее, он снова наткнулся на этот запах, словно на линию, начерченную в воздухе.

Они тоже шли туда.

И не на двух ногах.

Острый привкус в гортани был потому, что они только что обернулись.

Они бежали прямо к Мэйн-стрит, все четверо.

Даррен посмотрел туда, куда они ушли, облизнул верхнюю губу, чтобы запомнить их запах.

Поскольку он не хотел терять ту карточку с прочисткой дождевого желоба, он сложил ее и сунул между кирпичами, а затем повернул направо, вместо того, чтобы по клинкерной мостовой вернуться в мотель.

Поскольку он так сфокусировался на запахе, он не заметил полицейской патрульной машины, припаркованной кварталом дальше с выключенным мотором, не заметил огонька сигареты над рулем.

В конце дороги, по которой он шел, оказалась синагога. Нет, храм. Так было написано на указателе. Единственный еврейский храм в Северной Каролине. В любом случае первый, который Даррен видел так близко.

Он снял бейсболку, поклонился и продолжил путь.

Через пятьдесят шагов запах исчез.

Он пошел назад, снова поймал его. Прямо перед храмом.

Вервольфы-евреи?

Они что, не могли прийти помолиться днем, так что пришлось проникать в ночи?

Даррен улыбнулся, пока никто не видел, пожал плечами, словно заканчивая спор, и наклонился вперед, над святой границей храмовой земли.

Может, потому они и остановились постираться. Они собирались в церковь.

Даррен был уверен, что должен это увидеть.

Мы, вервольфы, нерелигиозны. У нас с религией не очень хорошие отношения в истории. Вообще-то нас обычно сжигали на кострах.

Когда нас удавалось поймать.

Даррен посмотрел по сторонам, словно ждал разрешения, и все, что он увидел, это пару фар, поворачивавшихся как два открывающихся в ночи глаза.

Они приняли решение за него.

Вместо того чтобы быть взятым при попытке ограбить святой храм в два часа утра, он скользнул вперед, в кусты у храма, и стал искать вдоль стены храма место, сквозь которое проникли остальные вервольфы.

Как оказалось, они пришли не в храм.

Они пришли к свежей могиле позади него.

Дед ошибался. Могильные дни не ушли в прошлое, просто сейчас они остались еврейскими. В то время как все прихорашивали своих мертвых, делая из их могил капсулы времени, еврейская погребальная практика оставалась прежней. Сосновый гроб, и оставь тело в покое, зарыв его поскорее.

Еврейские кладбища – закусочная для вервольфов.

И эти другие вервольфы поняли это, вероятно следя за новостными сообщениями. Именно потому они приехали в город именно в этот день.

Конечно, они устраивали стирку при каждом удобном случае, понял Даррен. Они пахли могилой. Даже после обращения и душа могильная пыль оставалась на их джинсах, на их фланелевых рубашках.

Прямо сейчас, когда Даррен смотрел, они жрали мертвую женщину, предположительно умершую в родах, судя по детскому одеяльцу, похороненному вместе с ней. Земля из ее могилы была разбросана по всему кладбищу.

Даррен кивнул про себя.

Такова была природа. Естественный порядок вещей. Это было средневековьем.

Ему нужно было поговорить с этими злыми тетками.

Он вышел из темноты так, чтобы они могли увидеть его, и они подняли к нему окровавленные до глаз морды.