Вряд ли хоть один червяк подберется к ним вообще.

После того как герметичный гроб закрывается, его помещают в цементную коробку.

Если выкопать такой труп лет через десять-двадцать, он будет все таким же. Разве что ты коснешься его, чтобы посмотреть, в какое желе превратилась твоя мамочка или братец.

Но так было не всегда.

Раньше людей хоронили в сосновых гробах или мешках, или только в их одежде, раньше их предавали земле как можно быстрее.

Вервольфы не гордые.

Иначе мы бы передохли столетия назад.

История Деда – он никогда не рассказал бы ее мне, если бы Либби в тот день не была на работе, зашивая мешки с семенами, – была о том, как он однажды в одно конкретное воскресенье пошел в церковь как маленький добрый прихожанин, и он даже не коснулся серебра на блюде с пожертвованиями, когда оно пошло по кругу, словно это было испытание для него и остальная часть прихожан ожидала, что он его провалит.

Когда все остальные вышли на воскресный пикник, он вошел в другое помещение, затем по узкой лестнице поднялся к месту, которое называли насест грешника. Два дня он прятался на чердаке со всеми списанными церковными книгами, на полях у некоторых из них некие таланты оставили рисунки голых людей.

Дед читал слова, напевал под нос песни и где мог пририсовывал голым людям острые уши и острые зубы.

В гостиной, в свете своего стариковского очага он поднимал скрюченные пальцы над головой, чтобы показать, что он имеет в виду, и задирал верхнюю губу над желтыми зубами.

Даррен слушал, привалившись к двери кухни.

Он уже прежде слышал эту историю, должен был слышать, так что теперь он, наверное, просто смотрел, сколько раз Дед собирался грузить меня.

Наконец мы дошли в этой истории до похорон. Дед смотрел на них сквозь круглое окошко на чердаке, так что сквозь стекло все люди в процессии были окрашены красным и синим, и бледно-желтым, и, когда они переходили от неровности к неровности, в стеклах казалось, что они плавятся.

В ту ночь, когда церковь опустела, по ступенькам спустился волк, и губы его задирались, открывая оскаленные зубы.

Дед крался по главному проходу к алтарю, и в груди его нарастал ровный рык.

Ни одна Библия не загорелась, статуи не заплакали кровавыми слезами.

Единственной причиной, почему он не задрал ногу на кафедре, говорил он, было то, что он провел два дня и две ночи без воды.

Не то чтобы он не пытался.

А затем – в этой части истории Даррен подался вперед из кухонного дверного проема, чтобы послушать, – Дед не смог выйти из церкви. Из-за дверных ручек.

– Всегда дождись, пока не окажешься снаружи, – сказал он мне, на это Даррен кивнул, мотая на ус.

Поскольку Дед не хотел привлекать внимания, разбивая окно ночью, он, в конце концов, обратился снова в человека, даже хотя это было в пять раз больнее из-за быстроты, когда все кости вставали на место. Чтобы дело того стоило, он представил, что все прихожане сидят на скамьях и смотрят. Затем он встал, голышом подошел к двери и вышел на кладбище. Бледные могильные камни светились под луной.

Он хотел, чтобы я запомнил вот что: уже два дня он ничего не кусал.

И что это все еще были могильные дни. Дни вкушения мяса.

Дни, в которые сельские жители вместо того, чтобы охранять с ружьями свои курятники и коровники, охраняли своих мертвых.

Даррен впитывал каждое слово.

* * *

Никто из нас, однако, не повторял этой истории, когда мы на остатках бензина догнали до побережья. По крайней мере, не я. Я даже не был стопроцентно уверен, что Либби ее знала.

Мы думали о том, что в конце концов заехали слишком далеко.

Северная Каролина была для нас чужой страной. Так далеко на севере я никогда не бывал.

Я ожидал увидеть снег, лосей, может, полярную сову, которая пялится на нас своими желтыми глазами.