Поскольку я не мог выбрать между этими двумя историями, я сочинил свою: нечестивый союз. Двое злосчастных любовников, которые всегда так нужны миру. Вервольфам они тоже нужны, это делает нас частью мира. История была простая, как у Либби, и большая и панорамная как у Даррена. Волк и дочь лесоруба встречались много ночей под светом луны, пытаясь найти истинную суть своих взаимоотношений. И трагедия наступает, когда женщина рождает первого из нас, умирая в родах.

Только я полагаю, что настоящее заражение крови у нас – это сам процесс любви.

Не знаю.

Но одно, в чем мы сходимся, – это овцы. Наш традиционный враг или предназначенная жертва.

Стоит только подумать, что все они ушли, как одна из них подглядывает из-за угла, ловит тебя своим мертвым взглядом.

Эту Либби нашла на автомойке в Огасте . Мы жили у границы между штатами со стороны Джорджии. План после Медвежьей Ночи заключался в том, чтобы быстро сделать ноги на север, начать большой тур, завершить его как раз в это время, но трасса 95-Юг оказалась идущей сильно под уклон, а температурному датчику «Импалы» нужно было лишь немного под уклон.

Вероятно, это было к лучшему. Даррен сказал, что в Теннесси в любом случае слишком много лошадей, снег зимой и смог на много миль.

И все же даже Огаста была намного севернее, чем мы обычно держались в такую позднюю осень.

Но мы были здесь.

А что до той овцы на автомойке – может, север полон овец, я не знаю.

Думаю, туда бы я и поехал.

* * *

Как рассказывала Либби, она сушила машины, затем хлестала голову тряпкой, словно в знак победы.

Это была дневная работа. Впервые за много лет у нее появился настоящий загар.

Ее машины потом были как зеркала на колесах. Как летающие тарелки с номерами. И ей не приходилось носить дурацкую сетку для волос. Только форменную рубашку. Автомойка была устроена как боулинг. Предбанник для ожидания был выложен черно-белой плиткой, и поскольку от этой геометрии у Либби болела голова, она попросилась работать на линии, а не на кассе.

В любом случае она засекла бы овцу, но на фоне мыла и химикатов ее запах почти ускользнул от нее, говорила она. Она не улавливала его до того самого момента, когда она отдала ему зеленый номерок на машину. Зеленый означает – давай, уходи, ты чистый.

Джентльмен, которому она отдавала номерок, держал ящик для инструментов с залоговой квитанцией, привязанной к ручке. Он держал его потому, что люди никогда не доверяют бригаде автосушки – вдруг те поживятся чем на заднем сиденье.

Его борода была полноценным птичьим гнездом, солнечные очки – толстыми и черными.

– Спасибо, – сказал он, протягивая ей долларовую купюру.

Либби взяла ее, не глядя на него, и сунула доллар в большую металлическую коробку для чаевых, как и полагалось. Потому что порой чаевые – это проверка.

Но не на этот раз.

На этот раз это был вервольф.

Его волосы были великолепны.

Даррен был готов сделать, по его словам, то, что сделал бы Би-Джи Мак-Кей  с городским домом этого вервольфа.

То есть въехать на своем «Фрейтлайнере»  в стену гостиной, прямо на колени вервольфу.

Либби сказала, что нам следовало в первую очередь найти этот дом.

Им пришлось объяснять мне, что такое «городской дом». Я-то думал, что это дом в городе. Типа, как наш трейлер в городе был бы городским трейлером.

Этот вервольф был городским волком. Только таким, кто никогда не превращался в волка.

Такое бывает.

Если мы на двух ногах и рядом нет никого из наших, то кто будет знать, что мы не обычные горожане?

Особенно если ты отпускаешь бороду.

Особенно если позволяешь своему дыханию вонять.

Особенно если ты не начинаешь жрать всех собак по соседству.