Но мое время кончалось. Время быть или не быть. Я волк или не волк, вот в чем вопрос.

Может, то, что я уловлю запах этой овцы, заставит мою шерсть встать дыбом. И может, за ней последуют зубы и клыки.

Поскольку эта квитанция была моей единственной и лучшей зацепкой, я выследил все ломбарды в округе автомойки Либби. Для отвода глаз я заходил в предбанник книжно-грампластиночного магазина через улицу. Он назывался «У Крюка» или «У Кряка». Я не знал, что это должно означать.

Однако ломбард.

Он назывался «Гру». Если слушать правильно, это вервольф по-французски .

Я понял, что американский овен, видно, понял правильно.

Почти две недели спустя он, наконец, появился снова.

Он привел машину, которую Либби не могла бы выделить из сотен, которые видела каждую неделю, миленький древний «Меркьюри Монтерей» . Она еще забыла упомянуть, что у него были черные отражатели и белые двери.

Это была списанная полицейская машина, с которой сняли оборудование и выставили на аукцион.

Однако у нее все еще оставалась полицейская выправка, словно она желала ехать. Когда овца прошел через автомойку Либби, у него, вероятно, был сертификат на половинную скидку, которую на работе Либби засовывали под дворники всех машин с большим количеством баллов.

Это заставило меня ненавидеть его чуть меньше, то, что он заплатил половину и что мойка машины не была частью его обычных поездок.

У него была дикарская борода, как она и говорила, на это стоило посмотреть.

На его задней панели лежали две защитные каски.

Он закладывал партию записей на VHS-кассетах в ярких обложках, каждая с красным «х» на обороте, что говорило, что один раз их уже перезаписывали. Он не светил ими, но прежде чем войти, он переложил их. Возможно, пытался положить лучшие сверху.

Я прикинул, что он получит за них, наверное, доллар с половиной. И не обязательно за пленку, но за бизнес – ради следующего, что он принесет сюда, если тут, конечно, заключают сделки.

Я был уверен, что у него сейчас ланч. Для меня был бы ланч.

Я перешел улицу, замедлился у переда его полицейской машины.

Как я и надеялся, на переднем стекле был парковочный талон. Мэйфайр-виллидж. Поскольку я не хотел палиться – я мог оказаться достаточно взрослым, чтобы он почуял меня сквозь свою бороду, не знаю, – я продолжал идти, запомнив «Мэйфайр-виллидж».

Мне оставалось только записать это в телефонную книжку.

Наше съемное жилье было за пригородами, где ты начинаешь замечать машины-пенсионеры.

В стране вервольфов.

Не безопасный зеленый городской лужок. Не Мэйфайр-виллидж.

Я хранил свою мелочь три дня, затем подождал, пока Либби уйдет на работу, и сел в автобус.

То, что надо было сделать, – сложная идея Даррена – выследить овцу. Превратить его жизнь в ад. Оставлять куски сырого мяса весь день, оживить его чувства. Подсунуть ему свежий слиток серебра и сказать, чтобы он взял его в кулак, чтобы посмотреть, какой он холодный. Посмотреть, не скривится ли он, когда сквозь пальцы пойдет дымок.

Затем пойдут тайные послания, кровь в кофе, и Даррен даже подумывал записать свой ночной вой и проигрывать его через микрофоны, просто проезжая туда-обратно, пока овца спит.

Идея Либби была войти с ним в закрытую комнату и выйти одной через пять минут.

Одной овцой в мире меньше.

А я просто хотел посмотреть на него.

Он ничего для меня не значил.

Сначала я хотел, чтобы он помог мне, подтолкнул меня к обращению, поскольку я, возможно, возненавижу его так же яростно, как Либби, но, ожидая его так долго, рисуя его в своем разуме, я осознал, что то, ради чего я сдерживал дыхание – ради трансформации, – было как раз тем, чего, как он притворялся, в нем не было.