Я был прямо как та овца, я шел по жизни, притворяясь.

Но все же не был овцой. Я оскалился, чтобы доказать это.

Через десять минут на кухне, через пять минут после того, как я должен был сесть в автобус, я посмотрел на Либби и сказал, что я бросаю школу. Мне не будет от нее пользы.

Она продолжала варить себе кофе. В конце концов, кивнула.

– Я не могу заставить тебя ходить туда.

– То есть ты хочешь сказать, что никогда не станешь умным, как я? – сказал Даррен.

Он не участвовал в этой дискуссии.

– Я могу устроиться на работу, помогать, – сказал я.

Она не протестовала, просто поднесла кружку к губам. Ее окутал пар.

– Я спрошу Гектора на автомойке, – сказала она, и все.

Мне не угрожало стать овцой. Я жил своей настоящей жизнью, не притворной.

– Но ты мог бы сказать мне две недели назад, – сказала Либби и оставила меня.

Через полтора часа, под громыхание по всему дому Дарреновой телевикторины, я вышел на фанерно-цементное крыльцо за своими ботинками.

Они были черными от муравьев.

Я попятился, но это были мои единственные ботинки.

– Ты по чему ходил-то? – сказал Даррен, внезапно снова появившись в дверях со своей утренней бутылкой, качавшейся в левой руке.

– По городу, – ответил я.

Он посмотрел на муравьев, медленно занес ногу, накрыв их ее тенью.

– Прямо будто я великан, – сказал он, затем начал нараспев: – «Крестьяне бежали налево и направо, но нигде не могли они…»

– В Токио нет крестьян, – с отвращением ответил я.

– Если только ты не красивое чудовище, ты крестьянин, – решительно ответил он, сосредоточившись на том, чтобы опустить ногу, раздавив городской квартал медленным хрустким движением.

– Спасибо, – сказал я, заставив его поднять глаза, заслышав мой тон.

– Сказало ожидавшее чудовище, – добавил он и начал сложный процесс воссоединения своего рта с бутылкой, но остановился в последний момент, склонив голову и прислушиваясь к последнему вопросу ведущего телевикторины. – Кенворт, – ответил он в искреннем восторге, вопросительно глянув на меня, чтобы удостовериться, что это действительно происходит. Затем он улыбнулся, позволив бутылке упасть. – Кенворт. Кенворт. Кенворт! – повторял он, с каждым разом все громче, держа меня за плечи и встряхивая на каждом слоге.

Наконец-то он ответил правильно. Рад за него.

Я палочкой подцепил свой правый ботинок и вытряхнул его. Муравьи посыпались дождем. Я смахнул вцепившихся в ботинок рукой.

В одной передаче о природе я видел, как кто-то в Южной Америке использовал пинцет и жвалы муравья, чтобы зашить рану. Просто поднести их к разрезу, дать вцепиться и отщипнуть пинцетом голову.

Эти муравьи кусали бы как порез от бумаги.

Я еще раз вытряхнул ботинок, и черный негатив протектора подошвы отвалился от него. Я все же во что-то вляпался.

Муравьи, которых я вытряхнул, уже сползались к этому чему-то.

Я встал, чтобы дать направлявшейся на работу Либби пройти.

– Очередная машина, очередной доллар, – сказала она, затем посмотрела на мой ботинок. – О, вот куда пропал фарш.

Я посмотрел на него, даже не попрощавшись с ней.

Мясо из холодильника?

Когда я мог на него наступить?

Я взял второй ботинок, его протектор также забило фаршем, и вошел внутрь с ним в руках, показал его Даррену, который лежал на диване в ожидании очередного вопроса. Два подряд верных ответа будут новым мировым рекордом для его возраста.

– Зачем кому-то размазывать гамбургер по моей подошве? – сказал я, поднимая его.