Учитель сделал несколько осторожных глотков, а потом слегка улыбнулся в усы и произнёс:

— Спрашивай уже.

— Что сказали духи ветров? — задал я очевидный вопрос.

— Ну сначала они выразили мне своё недовольство. Тут в Фросхейме эти существа вообще не шибко дружелюбные. То пламя ярости, то ледяное презрение. А потом сообщили, что непогода ещё на неделю.

— Плохо. Но некритично, — хмыкнул я.

— Главное, чтоб не соврали, — проворчал Гринольв. — Кашу-то уже сварганил?

— А то ж, — отозвался я. — Минут двадцать назад уже дошла, сейчас только подогреваю.

— Добро, — проговорил старик и потянулся за ложкой.

Есть народная мудрость, которая гласит «После сытного обеда вытри руки об соседа». Но я, наевшись, предпочёл завалиться спать, раз уж появилась вынужденная возможность отдохнуть. А проснувшись и пожевав тонкую полоску солонины, взял самое толстое берёзовое брёвнышко и начал аккуратно работать ножом, в первую очередь освобождая его от бересты. Хрустальная берёза — штука недешёвая, касается это и коры. Древесина же под ней была чрезвычайно светлой и самую малость прозрачной. Гринольв говорил, что это следствие молодости дерева, к тому же внешние слои годовых колец всегда хуже пропускают свет, чем внутренние. У Асбьёрна Вестгейрсона, героя мифов и легенд, так и вовсе вроде как было копьё, чьё древко было из настолько старой хрустальной берёзы, что казалось прозрачным, как чистейший алмаз. Ну и запредельно прочным, куда без этого, как и без наконечника из чистого мифрила, который ему подарили гномы. Асбьёрн вообще дядя был уважаемый, ему много чего добровольно преподносили соседи.

Дерево в моих руках не было столь эпичным, но надо сказать, что и у него с прочностью всё было в порядке. Нож брал с трудом. Однако торопиться мне было, по большому счёту, некуда, ведь другие развлечения отсутствовали. И я начал не торопясь снимать стружку, которая падала на мой плащ. Её потом тоже недурно бы было собрать. По мере работы лезвием ножа ко мне в голову начали лезть мысли о токарном станке. В принципе, что-то примитивное можно было сообразить, ничего сверхъестественного в конструкции нет. Однако магический посох на нём было бы не сделать, разве что копьё или тележную ось.

Серьёзные инструменты магов создаются ими неторопливо и скрупулёзно, с каждым движением, что придаёт будущим посохам форму, мы вкладываем в них частичку собственной магии. А потому, когда главный атрибут мага готов, то он является едва ли не такой же частью волшебника, как его рука или нога. Так меня учил Гринольв. Хоть, говорил он и об исключениях. К примеру, волшебные палочки в силу своей недолговечности делаются куда проще и быстрее, оставаясь весьма точными инструментами. Но через них сходу большой объём маны и не пустишь. Иными словами говоря, они являются узкоспециализированными инструментами алхимиков с зачарователями.

Мысли о них неизбежно привели меня к воспоминаниям о книжках про мальчика в очках, которого фиг убьёшь. Там палочки, во-первых, делали не сами маги, а особые мастера, что было странно. Это, блин, всё-таки главный инструмент волшебника, как вообще доверить его создание какому-то левому мужику? Фиг с ней, с ученической палочкой, но во взрослой жизни-то уж стоит самому озадачиться созданием личного концентратора. Во-вторых, там в палочках были сердцевины, и вот это уже было интересно. Конечно, речь о выдумке, но и в ней можно подчерпнуть толковые идеи. С одной стороны, самый центр посоха — это его самая лучшая часть, там находится сердцевина дерева, его исток. А с другой — сердечная жила дракона, перо феникса или шерсть единорога были бы, пожалуй, покруче, чем то, что было в молодой берёзке, которой и сотни лет не минуло. Правда, лошадь с рогом на лбу фактически невозможно поймать, а дракон с фениксом скорее устроят незадачливому волшебнику полное авокадо кентавра, чем поделятся частями своих тел.