Дважды мы пытались сделать это – и дважды у нас ничего не получалось.

Вода, пенясь, хлестала из аппарата, её уровень почти достигал высоты порожка.

С каждой секундой нос «Дельфина» опускался все ниже, и с каждым градусом наклона захлопнуть тяжелую дверь становилось все труднее. Вода начала переливаться через порожек. Хансен улыбнулся мне. Нет, это мне только показалось: зубы у него были крепко стиснуты, а глаза безрадостны.

Перекрывая рев воды, он крикнул:

– Сейчас или никогда!

Точно подмечено. Именно сейчас или никогда. Держась одной рукой за дверные ручки, а другой за переборку, мы по сигналу Хансена одновременно поднатужились и подняли дверь на четыре дюйма. Но она осталась открытой. Еще одна попытка. Снова те же четыре дюйма – и я понял, что на большее сил у нас не осталось.

– Сумеете удержать её на минутку? – крикнул я. Хансен кивнул. Я ухватился обеими руками за нижнюю скобу двери, лег спиной на палубу, уперся ногами в порожек и судорожно рванулся… Дверь с треском захлопнулась.

Хансен зафиксировал защелку, я сделал то же самое со своей – и опасность миновала. На какое-то время. Я оставил Хансена задраивать оставшиеся запоры, а сам принялся отпирать дверь в кормовой защитной переборке. Едва я справился с первым запором, как остальные начали освобождаться сами.

Находившимся по ту сторону двери старшине Боуэну и его подчиненным не надо было подсказывать, что мы стремимся поскорее отсюда вырваться. Дверь рывком распахнулась, в ушах у меня щелкнуло от перемены давления. Потом я услышал ровный несмолкающий рев: это сжатый воздух врывался в балластные цистерны. Я только приподнял Миллса за плечи, а сильные, умелые руки уже подхватили его и перенесли через порожек, спустя пару секунд мы с Хансеном последовали за ним.

– О Господи! – обращаясь к Хансену, воскликнул старшина Боуэн. Что там стряслось?

– Аппарат номер четыре открыт в море.

– О Боже мой!..

– Задрайте дверь, – приказал Хансен. – Да как следует…

И сломя голову помчался прочь по продолжающей уходить из-под ног палубе торпедного склада. Я бросил только короткий взгляд на лейтенанта Миллса большего и не требовалось – и последовал за Хансеном. Бежать я не стал.

Спешка была уже ни к чему.

По всему кораблю раздавался вой сжатого воздуха, балластные цистерны быстро пустели, но «Дельфин» продолжал стрелой уходить вниз, в темную глубь Северного Ледовитого океана: даже мощные компрессорные установки нашей субмарины не могли так скоро нейтрализовать воздействие десятков тонн забортной воды, все ещё поступающей в носовой торпедный отсек. Когда, крепко держась за леера, чтобы устоять на бешено кренящейся палубе, я проходил коридором мимо кают-компании, то вдруг почувствовал, как вся подводная лодка затряслась у меня под ногами. Сомневаться не приходилось: Свенсон приказал запустить главные турбины и дать полный назад, теперь гигантские бронзовые винты бешено месили воду, пытаясь остановить погружение лодки.

У страха есть запах. Вы можете не только увидеть, но и учуять его, как учуял я, когда вошел в то утро в центральный пост «Дельфина». Пока я проходил мимо сонаров, на меня никто даже не покосился. Им было не до меня.

Им вообще не было дела ни до чего постороннего: сжатые, напряженные, застывшие, они, точно сидящие в засаде охотники, не отрывали глаз от единственного, что их сейчас интересовало, – от падающей стрелки.

Стрелка уже миновала отметку «600 футов». Шестьсот футов. Ни одна обычная субмарина, на которых мне приходилось раньше бывать, не смогла бы действовать на такой глубине. Да что действовать – даже просто уцелеть.