Шестьсот пятьдесят. Я подумал о том фантастическом давлении, которое скрывалось за этой цифрой, и у меня мороз пробежал по коже. Мороз по коже бежал не только у меня, во и у молодого моряка, занимавшего внутреннее кресло у пульта глубины. Он сжал кулаки так, что побелели суставы, щека у него дергалась, а на шее судорожно пульсировала жилка, словом, выглядел он так, будто уже видел перед собой старуху-смерть, призывно манящую костлявым пальцем.

Семьсот футов. Семьсот пятьдесят. Восемьсот футов… Никогда не слыхал, чтобы субмарина нырнула на такую глубину и уцелела. Никогда не слыхал, очевидно, и коммандер Свенсон.

– Мы только что установили новый предел, ребята, – сказал он. Голос у него звучал спокойно, даже безмятежно, и хотя он был слишком умен, чтобы не осознавать смертельной опасности, в его поведении и интонациях не проскальзывало ни тени страха. – Насколько мне известно, это рекордное погружение… Скорость падения?

– Без изменений.

– Скоро она изменится. Торпедный отсек уже почти заполнен за исключением воздушной подушки… – Свенсон внимательно присмотрелся к шкале и задумчиво постучал по зубам ногтем большого пальца – похоже, он делал это тогда, когда впору было забиться в истерике. – Продуть цистерны с дизельным топливом! Продуть цистерны с пресной водой!

Все это было произнесено невозмутимо ровным голосом, но ясно свидетельствовало, что Свенсон, как никогда, близок к отчаянию: за тысячи миль от базы он решился отправить за борт топливо и питьевую воду, ставя тем самым корабль на грань жизни и смерти. Но сейчас, в этот момент, выбирать не приходилось: надо было любым способом облегчить подводную лодку.

– Цистерны главного балласта пусты, – доложил офицер по погружению.

Голос его прозвучал хрипло и напряженно.

Свенсон кивнул, но не сказал ничего. Уровень шума от сжатого воздуха снизился примерно на семьдесят пять процентов, наступившая относительная тишина казалась пугающей, зловещей и наводила на мысль о том, что «Дельфин» отказывается от дальнейшей борьбы.

Для сохранения жизни у нас оставались ещё небольшие запасы дизельного топлива и пресной воды, но «Дельфин» продолжал погружаться, и я уже сомневался, понадобятся ли нам эти запасы. Хансен стоял рядом со мной. Я заметил, что с левой руки у него на палубу капает кровь, и, присмотревшись повнимательнее, понял, что два пальца у него сломаны. Наверно, это случилось ещё в торпедном отсеке. В тот момент это не имело особого значения. Для Хансена это и сейчас не имело значения, он, казалось, даже не замечал этого.

Стрелка все падала и падала. Я уже не сомневался, что спасения «Дельфину» нет. Прозвенел звонок. Свенсон взял микрофон, нажал кнопку.

– Это машинное отделение, – прозвучал металлический голос. Придется уменьшить обороты. Главные подшипники уже дымятся, вот-вот загорятся.

– Не снижать оборотов! – Свенсон повесил микрофон. Юноша у пульта глубины, тот, у которого дергалась щека и пульсировала жилка на шее, забормотал: «Господи, помилуй. Господи, помилуй…», не останавливаясь ни на минуту, сначала тихо, потом все громче, почти впадая в исступление. Свенсон сделал два шага, коснулся его плеча.

– Не надо, малыш. Соображать мешаешь… Бормотание прекратилось, парень застыл, точно гранитное изваяние, только жилка на шее по-прежнему билась, как молоточек.

– Сколько примерно она может выдержать? – Я постарался произнести это легко и небрежно, но получилось что-то вроде кваканья придавленной жабы.

– Боюсь, мы продвигаемся в область неизведанного, – невозмутимо ответил Свенсон. – Тысяча футов, чуть больше. Если шкала не врет, то мы уже на пятьдесят футов глубже критической отметки, когда корпус должен уступить напору.