Мы созерцали этот сюрреалистический ужас и молчали. Артур продолжал сидеть деревянным истуканом, я тоже не шевелился, не в силах оторвать взгляда от трехпалой лапы. Впрочем, и не трехпалой даже, - четырехпалой, как и положено. С внутренней стороны в районе косточки над пяткой бугрилась ещё одна зеленоватая шишка с зернышком пробивающегося коготка. Четвертый палец должен был появится именно здесь. Должен… Я со свистом втянул в себя воздух, чувствуя, как струится по спине холодный пот.

Почему я решил, что должен. Откуда я мог это знать?!.. Но ведь знал!.. Потому что видел уже не впервые.

Я зажмурился, и мысленному взору услужливо явилась картинка какой-то полуразрушенной церквушки. Холм из кирпичей и скошенный купол с золотящимся крестом. Точно могила погибшему великану. И я рядом с этой могилой - огромный и всхрапывающий, попирающий землю толстыми куриными ножищами.

Веки испуганно дрогнули и распахнулись. Господи! За что? Ведь неправда все это! Только чья-то злая шутка!.. Помоги проснуться!.. К чертям собачьим Безмена и Густава! Все возвращу и отдам, но только не это!

Глаза мои встретились с глазами Артура. Дрожащие губы его шевельнулись.

- Кто?..

Я едва его расслышал.

- Кто ты. Ящер?..

Кто я?.. Он спрашивал, кто я такой?..

Мне захотелось расхохотаться, истерика билась в животе запертой в темницу коброй, тело скрючивали болезненные судороги. Я облизнул пересохшие губы, с запоздалым прозрением ощутил-жжение во рту. В верхней части неба что-то стремительно вспухало. Странно, но ответ на идиотский вопрос доктора я знал.

Знал, как и то, что лапа у меня должна быть четырехпалой…

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Как до, так и после

Не сменим одежды,

Мир - злобненький ослик,

Пустые надежды.

Е. Тимахен

Артур продолжал смотреть на меня, и взор его не сулил ничего хорошего. В нем читались и страх, и подозрение, а главное - я воочию видел, как растет и ветвится в докторе то исконно неприязненное отношение, что питают люди ко всему инородному. В средние века так, должно быть, глядели на сжигаемых колдунов и ведьм, в тридцатые и сороковые - на судимых врагов народа. Глаза Артура одним махом перемещали меня по ту сторону барьера. Я становился чужим - чужим до корней волос, а с таковыми уже не годилось играть по старым правилам. Он мог обещать мне все что угодно - хранить молчание, тайно помогать дорогими лекарствами, искать нужных специалистов и нужную литературу, однако я вдруг преисполнился ясной уверенности, что все это будет ложь. Между чужими нет и не может быть договоренностей. Он увидел во мне то, чего ни в коем случае не должен был увидеть. Граница меж нами пролегла зубчатым частоколом, и при всем желании ни он, ни я не могли уже ничего поделать.

На секунду у меня закружилась голова. Жутковатый миг переворота произошел! Стремительная трансформация привычного мира подобно ураганному ветру ударила в спину, закачала неустойчивым баркасом. Такой вот заманчивый мне выпал жребий! На собственной шкуре Ящеру предстояло испытать, что это такое - стать изгоем и стать чужим. Только что мы были с Артуром в единой упряжке, говорили об одном, и вот в каких-нибудь полминуты все изменилось. Чертова нога в мгновение ока разметала нас по разные стороны баррикад. И самое страшное заключалось в том, что передо мной сидел не Гоша-Кракен, не Безмен и не Дин-Гамбургер, - жутковатая тайна приоткрылась Артуру, человеку сведущему в травмах и биологических аномалиях! Тем не менее, выбор он свой совершил, не колеблясь. Что же было говорить об остальных! Кому ещё я мог довериться? Да никому! Один-единственный слушок в состоянии был развалить всю империю.