- Машину! - голос мой вновь обрел начальственную твердость. - Бери все оружие, какое есть, и ребят ненадежнее. Здесь нам лучше не задерживаться.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Напором слов его беспечный свист

Я уничтожил. Желчь излив,

И сам чуть засвистал себе под нос.

Пол Умеару

Если и можно было толковать о сумасшествии, то уж, во всяком случае, не одиночном. Все мы в равном изумлении таращились в окна. Уверен, в машине сопровождения царила та же атмосфера. Город переменился разительным образом. Знакомые улицы чередовались с совершенно неизвестными. Дом Контор, печально знаменитый свирепым, сгубившим несколько десятков людей пожаром, пропал вовсе, а на месте Музыкального фонтана и барельефа погибшим воинам-интернационалистам протянулся ветхо-нький базарчик. Коснулись перемены и прохожих. Они не фланировали по улицам, не глазели на афиши, - нынешний люд перебегал дорогу с суетливой поспешностью, часто оглядывался по сторонам. Привычные куртки-пуховики терялись среди вышедшего из моды драпа, тут и там под рекламными, украшенными старорежимной ятью плакатами на тротуарах толклись группы кургузых солдатиков в серых мешковатых шинелях. Кто-то из них смолил цигарки, кто-то шевелил губами, безостановочно сплевывая семечную шелуху.

Взгляд мой задержался на колоритном мужичке в тулупе. Меховая шапка-треух, в руке - почерневший от времени кнут. Постукивая валенком о валенок, мужичок танцующим шагом ходил возле запряженной пролетки, дышал в бороду серым туманом.

- А ну, останови рядышком! - я кивнул на топчущегося кучера. - Спросим у этого типа, что за страсти кругом кипят.

Водитель, чертыхнувшись, придавил тормоз, сходу притиснул «Ниссан» к бровке, заставив седую лошаденку с мужичком шарахнуться в сторону. Гонтарь высунул голову из окна, успокаивающе помахал рукой.

- Все нормально, братан, мы без претензий. У хозяина пара вопросов!

Извозчик бочком-бочком шагнул ближе. В своем длинном, подпоясанном веревкой тулупе, с окладистой курчавой бородой, он походил на непраздничного деда Мороза. Все вроде на месте, но все серенькое, неброское, без новогодней искристой мишуры. Да и вместо посоха в руках - старенький кнут.

- Подскажи, что творится в городе?

- А то вы не знаете!

- Значит, не знаю, раз спрашиваю.

- Так известно что! Юнкеров из Кремля гонят. С утра выкатили антиллерию и давай понужать снарядиками. Тверская, говорят, целиком полыхает.

- Тверская?

- Ну да. Эвона дым стелется!

- Пожар, что ли?

- А я что говорю! Знамо, пожар. Никольская с Троицкой башней, как есть, порушены. Надысь и Спасскую взорвали! В опчем страсть, что деется!

- Это ты что же… - Гонтарь кинул на меня озадаченный взгляд. - Никак, про Москву гонишь?

- Знамо, не про Казань с Бухарой! Слава Богу, в Москве-матушке проживаем.

- Ага… Ну, а что ещё знаешь?

- Так немного мы, барин, знаем. По малограмотности нашей… На Рязанской - лабаз мучной громят, на дровяном складе замки ночью посшибали. Говорят, винокуренный завод Шепетилова тоже разорять зачали. Народ туда аж с ведрами ломанулся. Юнкера со штычками пробовали шугнуть их, да куда там! Комиссары пулеметов прислали, матросиков с ружьями. В опчем, постреляли, говорят, юнкеров. Вчистую. Теперь, понятно, гульба идет.

- Понятно… - Гонтарь снова взглянул на меня. Ничего ему не было понятно. Это читалось по глазам, по растерянному лицу.

- Трогай! - процедил я сквозь зубы. Водитель рывком послал джип вперед.