— Если он начнет делать специальные запросы, кто знает, что еще ему стукнет в голову? — загадочно заметила она.

— И козни, как червь в бутоне цветка, сосущие нежный сок, как сказал бы мой приятель, лорд Питер Уймси, — с пониманием кивнул Роджер. — Хотите, я ее удавлю — ради вас?

— Я молю небо, чтобы это сделал хоть кто-нибудь, — произнесла миссис Лефрой с внезапной горечью. — И не я одна.

Роджер разглядывал свои ногти. Будь я миссис Ина Стреттон, подумал он, я бы поостерегся.

В конце концов знакомство все-таки состоялось, причем легко и непринужденно.

— О, Ина, — сказал Рональд Стреттон, — Вы ведь не знакомы с Роджером Шерингэмом, нет? Мистер Шерингэм — моя невестка.

Ина Стреттон устремила на Роджера огромные глаза, исполненные апостольского восхищения, мировой скорби, скромной гордости и прочих вещей, какими положено исполниться глазам молодой женщины возвышенных идеалов при виде преуспевающего писателя. Роджер заметил, что все эти подобающие чувства были отыграны совершенно автоматически.

— Очень приятно, — ответил он безо всякой скорби вообще.

Ина Стреттон, молодая женщина лет двадцати семи, была довольно высокого роста, складная, с хорошей, спортивной фигурой и темными, почти черными волосами, прямая челка закрывала и без того довольно низкий лоб. И руки и ступни казались чуть великоватыми. Лицо нельзя было назвать ни уродливым, ни красивым. Это лицо бесноватой, подумал Роджер, — многообещающий взгляд огромных серых глаз на корню подрезала жесткая линия тонкогубого рта. Когда она улыбалась, уголки ее рта странным образом опускались вниз, вместо того чтобы подниматься. Глаза окружала сетка бесчисленных морщинок, и две глубокие складки спускались от носа к губам. Да еще цвет лица болезненно-желтый.

На вид, подумал Роджер, личность малопривлекательная. Странно, что Дэвид Стреттон на ней женился. Надо полагать, тогда она выглядела получше. Ведь невроз ставит свою печать на лице довольно быстро.

— Потанцуем? — предложил Роджер.

— Я бы лучше выпила. У меня уже, наверное, с полчаса во рту и капли не было, — она говорила медленно, Голосом глубоким, не лишенным приятности, в котором слышалась явственная тоска. И ухитрилась подать это как-то так, словно для такой утонченной натуры не иметь и капли спиртного во рту целых полчаса — вещь и вправду ни с чем не сообразная.

Роджер проводил ее к бару и спросил, что она предпочитает.

— Мне бы виски. И не надо разбавлять.

Роджер протянул ей виски с небольшим количеством содовой, она пригубила.

— Надо долить виски. Я его люблю в чистом виде, понимаете?

Дает дамочка, подумал Роджер. И с чего она вообразила, что это так оригинально — любить виски в чистом виде, да еще в таких количествах?

Но протянул ей требуемый напиток.

— Благодарю. Так лучше. Я хочу сегодня напиться пьяной.

— Правда? — равнодушно спросил Роджер.

— Да, мне нечасто этого хочется, но сегодня — да. Знаете, иногда напиться — это единственная стоящая вещь в жизни. У вас никогда не бывает такой потребности?

— Только дома, — отрезал Роджер с неожиданной чопорностью, отметив, что этот набор реплик он сегодня уже слышал в изложении других гостей — почти что слово в слово. Очевидно, миссис Стреттон весьма гордится своим пристрастием к горячительному.

— О, — отвечала она с легкой укоризной, — напиваться у себя дома не имеет смысла!

Иными словами, понял Роджер, она не скрывает, что работает на публику. Эксгибиционистка, именно так: начинающая эксгибиционистка.