— Юль! Я должен вернуться! Там задержанный один остался! Хочешь, поедем со мной на работу? Я закончу все и пойдем домой.

Она мотнула головой.

— Не волнуйся! Я уже в норме. Приготовлю чего-нибудь вкусного. А ты купи бутылку вина. Должны же мы отпраздновать мое увольнение.

Он поцеловал ее.

— Ты у меня молодец.

Она улыбнулась.

— С тобой мне ничего не страшно.

В отделе было тихо. За стеклом дежурки все также шевелил губами Гнатюк. Он здорово походил на большого жука в стеклянной банке. Ледогоров хотел пройти мимо, когда рядом с Гнатюком появился следователь Копылов и радостно замахал руками. Дежурный открыл «бойницу» в перегородке и Леня приник к ней, как подводник к источнику кислорода.

— Саша! Ты куда пропал?! Я с Муратовой давно закончил! Где Кобалия?

Ледогоров махнул.

— Пошли!

Он дождался, пока Копылов выйдет из дежурки, корча рожи Гнатюку.

Только сейчас стало по-настоящему отпускать.

— Выскочить пришлось! Я его на втором этаже пристегнул.

— А я ищу тебя, ищу…

Ледогоров подумал, что из кабинета сразу позвонит Юльке и скажет, как ее любит. За одной из запертых дверей второго этажа надрывался телефон.

— Где?

— Здесь!

Произнося эту фразу, Ледогоров уже все увидел. И пустой коридор. И пустую скамью. И пустые наручники, висящие на железной рейке. Голова закружилась. Ноги стали мягкими. Он прислонился к стене напротив скамьи и сполз вниз. Непонимающе молчал Копылов. В окне синело темное горячее небо. Было нечем дышать.

* * *

Яркий свет противно резал глаза. От кондиционера тянуло пронзительным холодом. Синий мрак за окном плотно укутал спящий город.

— Ты понимаешь, что произошло?

Несмотря на ночь, Григоренко был одет в свою неизменную белую рубашку. Только пиджак сменила зеленая вязаная кофта.

— Понимаю.

— Что?

У начальника КМ Грача какой-то отсутствующий вид, словно он находится далеко отсюда и проблема сбежавшего преступника его нисколько не касается.

— Бандит сбежал.

Григоренко всплеснул руками и посмотрел на Вышегородского. Тот машинально отвернулся, скрывая свежий запах спиртного и явно несвежее лицо.

— У вас в восемьдесят седьмом все такие?!

Голос стал нервным и высоким, что говорило о приближении приступа психоза. Вышегородский промолчал.

— Да хрен с ним, с этим бандитом! Не первый, не последний! Мы же уже в главк доложили! Я лично с начальником разговаривал! — Григоренко как всегда оглянулся на портрет генерала. — Что я теперь должен делать?!

Ледогорову хотелось сказать, что надо было меньше трепать языком, но он промолчал. Вообще ничего не стал говорить. Потому что говорить что-либо было бесполезно. Потому что говорить было нечего. Потому что винить кроме себя было некого. Самовольный уход Мальцева, тупая вредность Гнатюка. Все это — утешение для бедных. Хотелось спать. Голова гудела. Во рту призывно покалывал привкус коньяка. Часы показывали четверть второго.

— Молчишь? — Григоренко снял очки и постучал ими о стол. — Всех подвел! Дезертировал! Бросил задержанного! Стакан пошел опрокинуть, или бабу разок…

— Он не пьет, — вмешался Грач.

Вышегородский молчал.

— Значит к бабе! — кивнул Григоренко. — Не пьет! А раньше? Я что, не помню!

Ледогоров подумал, что даже раньше он пил не больше, чем Григоренко до сих пор.