Явилась во Мценск Саша из Швеции. Десятилетний сын, поступивший в московскую консерваторию по классу композиции – это круто. Что твой Дмитрий Шостакович. Показала фотки приговоренного к идиотизму Свена. На Никиту не похож, но, может, тоже выровняется. Прецедент есть. Тебе бы, Александра, попросить у Ларисы на раззавод наших российских чертей. Не догадалась, а Лариса постеснялась предложить. Надейся на норвежских троллей. Как бы не пролететь: они довольно коварны, да и захотят ли иметь дело со шведами. В любом случае наши беси сноровистей. От меня иного заявленья и не ждите.

Уехала Сашенька. Иван Антоныч всё ее Шуркой звал. Оставила денег на Никитино образованье. Но Никитка уж был в консерватории вроде как сын полка. С него и в буфете за обед ничего не брали – записывали на счет неведомо чей. Но всё до мелочи оплачивалось тем же фондом. Бродят по России большие деньги, не знают куда приткнуться. В данном случае спонсоры клюнули на сенсацию. Так уж подсудобили курирующие Никиту черти.

Мальчик рос красавцем, весь в Ларису. Этакий добрый молодец. В четырнадцать лет высок не по одам, плечист. Супруги Воробьевы посмотрели на него один раз в концерте – ну Лариса и Лариса. Обидно, завидно. А чего завидовать – свой ведь внук. С их стороны пришла болезнь, с Ларисиной перебороло мценское здоровье. И еще слетела на него чертовски русская гениальность. Удивляться не приходится – дело обычное.

Идет Олег в Кучине по той, по парковой стороне, не по рыночной. Весна-красна сыпет с дерев благоуханную труху: чешуйки почек. Идет ко станции. Надо застать мать, пока во Мценск на лето не укатила. Туда к ней тащиться – деньги тратить, да и со звонарем встречаться не хочется. Про чертей Олег не думает и не поминает их без особого повода. Но электричка только подошла – ОНИ уж из Железки едут. Развалились на двух лавочках, таращат друг на друга поганые зенья, посаженные близко к свинячьему пятачку. Шесть рыл. Целое купе заняли. Вот их сколько к Олегу приставлено. Будь проклята его неудачная семинарская жизнь. Не посмел уйти в другой вагон. Сел – ОНИ к нему поближе. Людей в вагоне почитай что нет. Так, трое у входа, сидят – не глядят. На Салтыковской в соседний вагон народ лезет, напирает, а сюда хоть бы кто. И видит Олег, совсем уж рехнувшийся с горя – те трое у входа тоже черти. Итого девять. Такая за ним слежка. Тошно стало, вышел в Никольском. Пошел по раскисшей дороге к облезлой голубой церкви – закрыта. Будь проклят тот фильм, что показывали, когда он Александру бестолковую оглаживал. Стоит, не решается обернуться. И уйти боится, и перекреститься стыдно. Перед кем стыдно-то? перед бесями что ли? Тут откуда ни возьмись встал рядом маленького росточка священник – крест на груди висел чуть не до колен. Батюшка, не выдайте… вражья сила одолевает. Священник неспешно отомкнул двери, пропустил Олега и сам вошел за ним, подъявши крест с грозным видом. Однако ж черти нонешние ровно тараканы. Даже хуже. Ни крест их не берет, ни излученье компьютерной техники. Притулились в углу на скамье. Поместились все девять острыми верткими задами. Слушают, как их подопечный Олег каяться будет. Батюшка, многожды согрешил. Пошел в семинарию без веры. Ночью в Орле с фальшивым милицейским удостовереньем наезжал на торговцев в ларьках. Обгулял невинную девчонку Александру. Тянул деньги с ее родителей, после со своей же матери – те, что Александра на нашего ребенка посылала. Женился по расчету на нелюбимой женщине Ксении. Теперь вот поехал в Москву не сына повидать, а еще денег с матери содрать – так, батюшка, девять рыл бесей со мной вагоне ехало. Огради… погибаю.