Притих август в двадцатых числах, затаил печаль. Никому с Никитой расставаться не хочется. Здесь его каждая сорока любит. К человеческой породе его хоть и причисляют, но довольно условно. С таким же успехом он родня своим троим шустрикам. Или ангелу, прохаживающемуся по тесному помосту там, наверху, на колокольне. Или залетному соловью, что пел в мае на тонком прутике молодой рябинки, возле самой калитки. Он всеобщий. Никита. Не Олегов и не Сашенькин. Скорей Ларисин, звонарев, или, может, братишка нонешних мценских детдомовцев. Весь из звона, из равнинного простора, из безвестного служенья многих и многих. Не дал бог большого ума – и не надо. Но пора собираться. Иван Антоныч поедет провожать – теперь одних папок с нотной тарабарщиной на два пуда. Оттуда, из Москвы, тащил звонарь нотную бумагу, казной выданную. Не понимаю я в этом ни черта, Лариса Николавна. Но раз ученые люди хвалят…

Вот и Москва, вот и Маринка. Уже не косички, заплетенные вокруг головы по прядке, а короткая мальчиковая стрижка. Но выучила за лето наизусть его, Никитину, пьеску. Сыграла. Никита поцеловал ей руку – левую, какая оказалась поближе. Листва только слегка пожухла, клены еще не желтели – приехала Саша с сынишкой Свеном. Хорошо, Маринка при них не заходила. Болен вдрызг. Ларисе грустно было смотреть на Никиткино прошлое. Черти поглядели с полатей и приняли решенье: командировать двоих своих в Швецию. Пусть займутся воспитаньем Свена. Иначе в будущем могут пойти не без основанья разговоры о тяжелой наследственности.

Чертей, залезших в Сашин защитного цвета рюкзачок, звали Огрызко и Оглоед. Вполне взрослые, состоявшиеся и ответственные бесы. Уменьшившись до соответствующих размеров, уместились в мятую пачку от сигарет – Сашенька стала курить – и затаились. Лишь пройдя таможенный контроль – пес их знает, эти лучи – черти вылезли и устроились в кармане куртки юного Свена с твердым намереньем не оставлять начатого. Работать подобно циркачам – до результата.

Необыкновенные приключенья советских чертей в Швеции еще будут описаны, не сомневайтесь. Главная моя забота сейчас – Олег. Уехала его маленькая семья, им лишенная дохода. Олег залег в котельной возле теплых труб. Детдом был велик – несколько корпусов. Со всей орловщины сироты, полным-полна коробушка. Не сироты – брошенные дети. Или отобранные у матерей, подсевших на наркотики. На пьющих родителей не обращали вниманья: их слишком много. Разве что соседи заявляли: ребенок ходит побирается. Ну вот, в разбросанном по территории детдоме была своя котельная. По всему Мценску экономили, а тут топили, берегли слабеньких детей. Еще работали Ларисины подруги – всех жалели, и беспутного Олега тоже. Рано легла зима. Закружила метель, неразлучная с русской равниной. Заполнились снегом овраги. Иван Антоныч на колокольне мотался и метался вместе с языком большого колокола. Отзвонил и пошел в котельную проведать Олега. Застал там полный набор чертей. Сами, сволочи, не пили – поили Олега. Тот уж и языка не вязал. Черти вообще народ непьющий и вопреки нашему стойкому предубежденью лишенный многих пороков. К людям цепляются в основном за их же грехи, служа в некотором роде санитарами человеческой популяции. Черт бы тебя побрал! глядишь, и поберет. От кого господь отступился, тот бесу легкая добыча. Но не будем углубляться в специально русские разделы общей демонологии.

Иван Антоныч обмахнул веником валенки, снял тулуп и хорошенько встряхнул. Поколотил друг об друга пустыми рукавами. Подышал на задубевшие руки. Развязал ушанку, счистил с нее снег.