– Спасибо, – сказала Эйва.

Джереми сделал жест рукой, словно отмахиваясь от ее слов.

Когда мы с Эйвой встали, он остался сидеть. В глубине его глаз я увидел какие-то движущиеся в дыму тени, которые испугали меня. Завершение было слишком быстрым, слишком простым. Джереми должен был визжать, разглагольствовать, взвешивать каждое слово Эйвы и противопоставлять ей собственную исковерканную логику. Ни разу до этого я не уезжал без того, чтобы он не выкрикивал проклятий, или не распевал отвратительные песни, или не просил рассказать о последней боли, перенесенной матерью перед смертью. Какая-то фальшь громко зазвучала в моей голове, унылое биение свинцового колокола, и, когда я выходил, меня преследовал его глухой, тяжелый звон.

Было 8:00 утра. Мы находились в кабинете Клэр. По дороге к ней я прихватил пачку печенья. Все сходилось на Колфилде. Я не мог расшифровать слова на спине у Барлью – впрочем, как и послания на телах Нельсона и Дэшампса. Все, что у меня было, – это заявление Джереми, что они являются частью внутреннего мира Колфилда и, как их ни крути, для нормального ума все равно обрести смысл не смогут.

– Когда вы попросили меня выполнить процедуру вскрытия, я перепугалась до смерти, – сказала Эйва. – А когда она закончилась, почувствовала себя частью коллектива, команды.

– В первый день учебных занятий по плаванию всегда просят переплыть глубокое место, – кивнула Клэр. – У бедного мистера Колфилда тогда подергивался глаз, нервный тик… – Она закрыла глаза. – И никогда уже не перестанет.

– Здесь о нем никто никогда не говорит, – сказала Эйва. – Это как ругательство.

– Это висело в воздухе… – сказала Клэр. – Это же послужило толчком к обновлению оборудования. Зал для аутопсии был весь в крови, и вопрос о полном обновлении стал целой трагедией. На это ушли месяцы, но все-таки это было сделано.

– У вас есть адрес Колфилда? – спросил я у Клэр.

Она кивнула и прошла к картотеке.

– Почтовый ящик где-то в горах Талладига. Он ежемесячно получает чек как часть своего содержания.

Через минуту она вернулась с фотографией Колфилда, сделанной для служебного удостоверения. С виду он был симпатичным парнем, приятным – такому можно запросто купить пиво просто за то, что он стоит возле стойки бара с тобой рядом.

Я остановился возле грязного синего джипа «чероки» и потер глаза, уставшие после пяти часов езды. Дом был скромным, но ухоженным: на деревянных частях свежий слой белой краски, на переднем дворе никаких старых шин и ржавеющих автомобилей, которые словно с неба высыпало на предыдущие усадьбы, мимо которых я проезжал. Поленница рядом с передним крыльцом могла бы выиграть приз за аккуратность укладки. На веранде стояло кресло-качалка, а рядом с ним столик, на котором лежала стопка журналов. Я взглянул на открывавшуюся перед глазами долину. Чистота горного воздуха скрадывала расстояние, и я смотрел на нее словно через увеличительное стекло. Ниже в долине раскинулся городок – небольшое скопление домиков с выглядывавшими сквозь листву крышами. Чуть выше остальных была церковь, а за верхушками деревьев виднелись строения, похожие на что-то, связанное с торговлей. На окраине городка стояло двухэтажное официального вида здание с круговой подъездной аллеей и заполненной машинами автостоянкой, оно было похоже на медицинское учреждение. По периметру дом Колфилда был огорожен проволочной сеткой, на которой висело несколько табличек: «Не входить», «Берегись собаки», «Вход воспрещен». Никаких следов собаки во дворе не было. Я медленно вылез из своего грузовичка и остановился под защитой двери, которая заодно скрывала девятимиллиметровый пистолет у меня в руке.