|
Я просто не могу иначе все это назвать. Был такой писатель Николай Боков, племянник поэта Виктора Бокова, которому на Западе не повезло. Его перестали печатать. За что? За то, что он позволил себе высказать какие-то насмешливые публикации в адрес значительных лиц, и эти значительные лица окрысились, выгнали его из газеты «Русская мысль», где он работал, а потом, смешно сказать, выгнали еще и из монастыря, который ко всему прочему был и центром помощи неимущим русским художникам. Выгоняли его на моих глазах, грозя полицией, те люди, которые еще недавно сидели в советском лагере, и у них еще и волосы-то не успели отрасти. В общем, печальная история, которая наводит на мысль, что чиновничество, чинопочитание, бюрократический синдром — у нас в крови. Правда, не только у нас: я знаю, что те же самые тенденции и в польской эмиграции, и в чешской, и в кубинской. Но не все черно, есть светлые фигуры. Скажем, тот же Василий Аксенов, человек очень объективный, который никогда никого не топил, не закрывал ходы в издательства, в редакции, а, наоборот, всегда всех поддерживал. А многие литературу рассматривают через политическую призму. Литература для них способ самовыражения, самоутверждения у кормила власти. Каким бы малым ни было это кормило, как бы ни выглядело мелочным все это со стороны, эти люди не чувствуют всю пародийность ситуации и имеют о себе весьма высокое представление. Конечно, надо отдать им должное, что они участвуют в борьбе за права человека, они много сделали для освобождения России и, наверное, еще сделают. Но лучше бы они только этим и занимались и не смешивали политику с литературой, с искусством.
— Но Иосиф Бродский, кажется, холодно относился к Набокову? — Могу похвастать тем, что он заодно и ко мне, по-моему, холодно относится. Есть в этом какая-то закономерность, потому что мы, наверное, не совпадаем по звездам. Мы совершенно противоположные: он — бык, а я — скорпион — тут все совершенно ясно, так и должно быть, мы два диаметрально противостоящих знака. А потом, то, что я делаю, это, по-видимому, не его, не близко ему. Конкретно о моих вещах мы никогда с ним не говорили, как-то все больше о другом. Он ведь классик. Я говорю ему однажды: «На недавнем выступлении ты сказал, что стремишься к классической простоте. Но разве ты классик?» Бродский ответствует: «Да, я классик». Я говорю: «А я думал, что ты модернист». Он всегда открещивается от модернизма, хотя, на мой-то взгляд, именно он очень продвинул русский стих по пути авангарда. Правда, как бы с другой стороны. Я это делаю по-своему, а он по-своему. Он, скорее, подражает классическим образцам, но под видом имитации классического стиха. Отношения наши сложились довольно необычно, потому что и я был в «Ардисе» одним из ведущих авторов, и он, мы жили в одном городе, были гостями одного и того же издательства Карла Проффера. К сожалению, вышло так, что ему не нравилось то, что я пишу, а мне нравилось то, что пишет он. Но он почему-то постоянно рекомендовал издателям, и не только Карлу Профферу, чтобы меня немножко попридерживали. Мне это, естественно, не нравилось. В конце концов мы перестали видеться. — Что ты имел в виду, отвечая на вопрос журнала «Иностранная литература», что лучшая твоя проза — некоторые письма друзьям и подругам юности? — Это действительно так, в юности я писал какие-то письма. Но вопрос в интервью был неправомерный: «Что из всего вами написанного вы считаете лучшим?» А я ничего не считаю, я вообще-то, если честно, не очень доволен тем, что написал, это не совсем то, но у меня нет времени, чтобы что-то улучшить, ведь в конце концов иногда и надо печатать очередную книгу. Что же мне оставалось ответить? Я решился отшутиться: да, письма вспоминаются, потому-то и времена были хорошие, когда я учился в 596-й школе Москвы. — Тебя выругал в «Литературке» критик Урнов. |
