— Тебя выругал в «Литературке» критик Урнов. Надеюсь, что ты не расстроился, не принимай это близко к сердцу. Кстати, он проехался и по Венечке Ерофееву. Как ты относишься к его творчеству?

— Книга Ерофеева «Москва — Петушки» появилась, наверное, раньше других. Было несколько писателей, близких друг к другу, но мы не знали друг о друге. Ерофеев немножко старше меня, но делали мы одну и туже работу, мы искали что-то новое. Этот поиск он начал раньше многих из нас. Уже после «Школы для дураков», спустя несколько лет я открыл Ерофеева, я не читал его до этого и был удивлен многими совпадениями. Не зря профессора-слависты на Западе нас часто сравнивают. Наверное, Урнов под впечатлением одной из таких статей какого-нибудь слависта погорячился и написал эту статью.

— Существует ли для тебя понятие ностальгии, тоски по родине?

— Нет, я испытывал ностальгию по Европе, но не по России. По языку русскому — да, я испытывал ностальгию. Мне дорог был и родной язык, и какие-то европейские мотивы.

— Какую роль в книге играет глава «Теперь. Рассказы. написанные на веранде», загадочно выпадающая из остального текста?

— Эта глава играет роль временного фона. Глава и делает книгу, на мой взгляд. Из повести она делает ее романом, потому что показывает судьбы людей, в окружении которых живет герой. Эта глава мне была нужна. Я специально ее выделил.

— Видел ли ты себя пятнадцать лет назад советским писателем, членом СП СССР? И еще, виделся ли твой жизненный путь с самого начала литературной работы, то есть текст определял твою судьбу?

— Нет. текст не определял судьбу. Я просто решил написать книгу сознательно, я был уверен, что напишу книгу, которая никогда не будет опубликована в Советском Союзе, и поэтому чувствовал себя свободным от всяких обязательств по отношению к советской литературе.

— Язык для тебя средство, цель или что-то третье?

— Не средство, это точно. Цель, может быть, да, поскольку я люблю язык и хочу видоизменять его. В этом, наверное, можно усмотреть какую-то цель.

— Пересеклись ли твои пути с путями Эдуарда Лимонова? Как ты относишься к его творчеству?

— Очень хорошо отношусь к его стихам, особенно к ранним, когда он еще был портным и шил модные брюки, костюмы где-то в подвале ЦДЛ. Это чрезвычайно забавные стихи. Но тот перелом, который произошел с ним в Америке, закономерен, он пошел на это конечно же скрепя сердце. Я понимаю его. Человек выехал поэтом, а в Америке никто не хочет понимать поэзию. Жалко ему стало, что он так останется ни при чем, вот и перешел на прозу. Я рад, что по крайней мере во Франции он пользуется большим успехом. Но Лимонов, безусловно, талант огромный. Я надеюсь, что он сумеет совершить в себе еще один перелом.

— Мне понятны твои чувства и эмоции насчет языковой среды, в которой ты сейчас очутился. Но у нас нынче очень многие нации оказались в твоей ситуации, живя на своей земле. Твое мнение по поводу катастрофического положения писателя-национала в нашей стране, где повсюду звучит только русский язык?

— Я думаю, что писатели национальных литератур должны воззвать к своим народам и пробудить их. И я думаю, что не следует препятствовать разъединению, это единственно правильный путь. Мне думается, что мы были бы счастливее, если бы жили по отдельности.

— Ты стилист. Как ты «пишешь», как рождается фраза?

— Когда я не занят выступлениями, стараюсь работать каждый день, тем более сейчас есть условия для этого. Уже два года назад я стал материально независимым человеком, меня поддерживает фонд моего же имени. В свое время общества, поддерживавшие художников и литераторов, были и в России. Что касается фонда моего имени, то это сегодня довольно редкий случай.