- Так это... выходит, я, товарищ старшина, - неуверенно подал голос тот, что держал до этого старушку.

   - Обращаясь к вышестоящему по званию, необходимо это звание называть, - скучающе ответил я. - Я недостаточно ясно назвался?

   - Э-э... никак нет, простите, товарищ гвардии обермастер товарищ Стахов, - испуганно затряс головой верзила, не отрывая взгляда от моих рук.

   - Сука! - злобно проскулил пораненный. - Атаман тебя на клочки порвёт!

   - Замечательно, - я кивнул, проигнорировав оскорбление. - У нас ещё и атаман есть. Кто такой, где живёт?

   - Да это он всё от шока, товарищ гвардии обермастер! - вновь затряс головой назвавшийся старшим. Подранок, что-то ещё бормотавший про себя, схватился за оружие в кобуре - и снова взвыл от боли, пытаясь обожжёнными руками отстегнуть кобуру. Не успел; револьвер прожёг её насквозь и, раскалённый докрасна, упал на пол. Я не поленился, предохранил порох от возгорания; не хватало мне тут ещё неподконтрольного взрыва.

   - Значит, врём, и по-хорошему не хотим, - резюмировал я. К калечащим методам допроса переходить не хотелось, но других вариантов я не видел. Добровольно рассказывать они явно ничего не собирались, необходимыми навыками в ведении допроса более цивилизованными способами я никогда не владел - я не дознаватель и не следователь. Так что возможных линий поведения всего две: либо вызывать специалистов и ждать, а до тех пор запереть всех троих в подполье, либо...

   На первый вариант было попросту жалко времени.

   Ни жалости, ни уколов совести эти трое у меня не вызывали, даже презрения или злости к ним испытать не получалось. Наверное, это неправильно, но к подобным существам я всегда относился с безразличием, как к обыкновенным тупым зомби. Назвать мародёров и прочих грабителей людьми не поворачивался язык: человек не будет отнимать последнее у своего же соотечественника. Назвать животными тоже слишком велика честь. Недаром же существовал приказ, согласно которому пойманных на подобном деянии разрешалось судить по законам военного времени военно-полевым же судом, и приводить смертный приговор в исполнение прямо на месте; других мер пресечения для мародёров и грабителей не предусматривалось. Как боевой офицер в звании обермастера, я имел полное право вершить оный суд единолично.

   - Оружие бросить на пол, верхнюю одежду и шапки - туда же, - скомандовал я. Спорить они не стали, побросав вещи в кучу; неспособному сделать это товарищу помогли сами, даже без напоминания. - Ну, а теперь пойдёмте на улицу, поговорим на свежем воздухе.

   - Товарищ Илан Олеевич, так там ведь это... - проблеял доселе молчавший.

   - Что?

   - Холодно там.

   - Шаго-ом марш! - рявкнул я. В этот раз желающих спорить не нашлось. Правда, на дворе всё тот же калека, самый отчаянный из троих, попытался предпринять попытку к бегству. На этот раз он даже взвизгнуть не успел, как целиком превратился в слабо подёргивающуюся в конвульсиях под шипение плавящегося снега головешку.

   - Объясняю ситуацию, - заговорил я, останавливаясь рядом с пока ещё живыми бандитами, которые были не в силах оторвать взгляды от останков своего товарища. - Из вас двоих мне нужен только один, и то лишь до тех пор, пока он полезен. Ну, как с памятью, не прояснилось? Что за атаман, где его можно найти?

   Долго уговаривать не пришлось. Третьему, боявшемуся выходить на холод, хватило несколько секунд поваляться по снегу в бесплодных попытках сбить пламя с вспыхнувшей рубашки, чтобы согласиться на сотрудничество.

   Второго же, назвавшегося главным, пришлось также убить - он, игнорируя приказ, бросился на морально менее стойкого товарища, пытаясь свернуть тому шею.