Дима скривился так, словно съел лимон, и прошипел Олесе в лицо:

– Опять она! А я? Ты хоть раз думала вначале обо мне?

– Всегда, – твердо, смотря прямо ему в глаза, сказала Олеся. – Но у тебя есть я, а она – одна.

Дмитрий глухо застонал и вцепился пальцами себе в волосы.

– Иди… Иди к ней. Я побуду один… там, в спальне. Не заходи ко мне.

Олеся хотела его обнять, но муж не позволил.

– Иди же. Галя ждет.

Целый день до позднего вечера Олеся обихаживала горюющих родственников. Действовала механически, заставляя себя не думать, не вспоминать, не плакать. Устала неимоверно, но сделала то, что запланировала: оповестила родителей, друзей, сослуживцев Глеба. Связалась с похоронным агентством, вымыла, проветрила квартиру, изгоняя ненужные запахи. Сбегала в ближайший супермаркет за продуктами. На быструю руку приготовила ужин и силком заставила всех поесть. Потом без движения упала на диван, в надежде хоть немного поспать. Но так и не смогла уснуть, прислушиваясь к приглушенным всхлипам подруги и возне мужа.

Утром Олеся поднялась раньше будильника. Осторожно сползя с дивана, наскоро приняла душ. Едва дождалась девяти часов и позвонила по оставленному медиками телефону. В морге сообщили, что пока не пришли результаты анализов на психотропные вещества тело и свидетельство о смерти родне не отдадут. Предложили перезвонить после обеда. После обеда сделала еще одну попытку, на этот раз дали добро.

Подтвердилась причина смерти. Как и предполагала фельдшер – сердечный приступ. В крови не были обнаружены подозрительные вещества, в квартире отпечатки пальцев и физиологические жидкости посторонних. Разрезанные плавки? Их посчитали особой потребностью усопшего. Оттого дело заводить не стали. Списали на естественную предрасположенность организма к заболеванию. Скупо выразили сочувствие и отдали тело.

Дальше начался ад.

Олеся бегала, заказывала, оплачивала. Говорила со знакомыми, успокаивала родителей, присматривала за подругой и мужем. Похороны она запомнила отдельными яркими моментами: шумная колыхающая масса людей в черном, темно красные пятна хризантем, белые лилии, ирисы. Едва стоящая на ногах Галина, багровые отметины на лице мужа. Свекор со свекровью, тихие, постаревшие, насквозь пропахшие успокоительным. Плавная песня священника, звук молотка, вбивающего гвозди, падающая первая гость земли, быстро растущий холм, подруга, разгребающая руками охапки цветов. Глаза Глеба, лукаво, как мог только он, глядящие на всех с памятного овала.

Потом краски потеряли насыщенность. Олеся плыла в тумане, почти ничего не видя, не слыша, не ощущая. Лишь ладонь Димы, которую не отпускала ни на мгновение, доказывала, что она сама все еще находилась в мире живых.

Гости, провожавшие Глеба в последний путь, разошлись. В квартире остались лишь они втроем. Смотря на занавешенные темными покрывалами зеркала, Олеся понимала, что более ни минуты не сможет провести в этом доме. Она была готова схватить мужа и, если понадобится, силой потащить на выход, но останавливало одно – Галина.

Дмитрий, будто прочитал ее мысли и выбрал единственно верный путь: предложил Галке некоторое время пожить у них. Подруга даже не пыталась сопротивляться. Быстренько побросала вещи и, кинув тоскливый взгляд на мужнину фотографию, вышла за порог.

Вернулись домой поздно. Всю дорогу Олеся смотрела через мокрое стекло на мелькающую полосу темного леса. Ей вдруг вспомнилось, что, когда хоронили Глеба, тоже шел дождь. Мелкий, теплый, грибной. Играло солнце, и над могилами растянулась радуга – разноцветный мост в лучший мир. Позже поток воды усилился, превращаясь в настоящий ливень. Последний ливень уходящего лета. Двадцать девятого лета в биографии Глеба Смирнова.

Дома стало немного легче. Словно бы исчез давящий пресс обязательств, пристального внимания скорбных лиц, суеты и какой то театральщины, сопровождавших процесс погребения.