Андрей Добров. Последний крик моды. Гиляровский и ЛамановаВладимир Гиляровский – 3
Вступление
Есть имена в русской истории несправедливо забытые. Например, имя Надежды Петровны Ламановой — одного из первых русских модельеров, конструкторов одежды, ставшей настоящей мировой знаменитостью. Вернее, становившейся. Если бы ее судьбу не перековеркала революция, возможно, имя Ламановой стояло бы на одном уровне с такими именами, как Поль Пуарэ, Ив Сен-Лоран и Шанель. Работая над образом моей Ламановой, я старался найти как можно больше информации о ее жизни и, главное, работе Ламановой настоящей. Однако информация эта была скудна — хотя в модном бизнесе есть даже премия имени Ламановой, правда, подавляющее большинство людей о ней ничего не знают. И все же я буду очень рад, если, прочитав эту книгу, вы захотите узнать больше о Надежде Петровне Ламановой — ее судьбе и творчестве. А пока мне остается только предупредить: все персонажи этой книги являются выдуманными и никакого отношения к реально жившим людям не имеют. А теперь отправимся в мир московской высокой моды самого начала ХХ века вместе с Владимиром Алексеевичем Гиляровским и Надеждой Петровной Ламановой.
1 Поставщик Ея Величества
— Нет уж, Константин Сергеевич, вот Гиляровский пусть меня проводит. Извозчик ни к чему — пойду пешком. Тут не так и далеко — хоть свежим воздухом подышу. Воздух был не то чтобы свежий, а прямо-таки холодный. Станиславский весело прищурился и положил руку мне на локоть. — А? — спросил он. — Все еще богатырь наш Гиляй, не правда ли, Надежда Петровна? — Хоть куда, — улыбаясь, кивнула Ламанова. — С ним мне совсем не будет страшно. — Темнеет теперь рано, — сказал я, поплотней натягивая папаху. — Впрочем, тут центр города, безопасно. Доведу, не беспокойтесь. Только раз уж вы меня даже в театр не пускаете, Константин Сергеевич, позвольте спросить — что же вы без Владимира Ивановича репетируете? — Уехал Владимир Иванович в дальние дали. — Станиславский пожал плечами. — Отчего? — Устал. Бросил меня одного. А пьеса-то… Ой-ей-ей! А сам Чехов — увы и ах! — Что с ним? — Собирается в Ниццу. Будет переписывать часть сцен. — Плох мой Чехонте? — спросил я с тревогой — Антон Павлович в последнее время сильно сдал. Станиславский только вздохнул. — А пьеса? — спросил я. — А пьеса… — Константин Сергеевич замялся. — Честно говоря, даже и не знаю. Иногда кажется даже, что и скучна. Но все-таки — это Чехов! Я утешаю себя только мыслью, что это не он скучен, а я глуп. Ламанова покрепче прижала к пухлой груди свой ридикюль, в котором лежали десять тысяч, выданные Станиславским. — Я вообще не понимаю, как это возможно! — с чувством сказала она. — Вы с ума сошли, Константин Сергеевич! Месяц назад — читка. Теперь — начало репетиций. А премьера — в конце января. — Не успеете с костюмами? — озабоченно спросил Станиславский. — За меня не беспокойтесь. Все мерки я сняла, хоть это, я вам скажу, та еще работенка — снимать мерки с артистов. Не могут спокойно постоять всего три часика. Некоторые даже грозились в обморок упасть! Но я за вас беспокоюсь. Какой короткий срок! Ведь еще и праздники надо вычесть — Рождество, Новый год. Месяц чистыми остается — не больше. — Ну уж нет, — помотал головой Константин Сергеевич, блеснув стеклами своего большого пенсне. |
