— Да как она хоть называется-то, эта пьеса? — спросил я.

Станиславский повернулся ко мне:

— Я вам еще не говорил? «Три сестры» называется. Причем Антон Павлович уверяет меня, что это комедия. Хороша комедия! Сначала ничего не происходит, потом адюльтер и дуэль. Я взял роль, где хоть что-то можно сыграть.

— И кто ваш персонаж?

— Подполковник артиллерист, который от скуки влюбляет в себя учительницу гимназии.

— Фу, как скучно вы рассказываете! — возмутилась Ламанова.

— И заметьте! Все это растянуто на пять лет! Какие-то домашние интриги, пензенская скука, буря… нет — рябь в стакане воды. Казалось бы, такая пьеса просто обречена на провал, но я уверен, что зал будет набит битком, а критика просто разорвет нас на куски — одни от восхищения, а другие от ярости.

Я повернулся к Ламановой:

— А вас, значит, пригласили пошить костюмы?

— Да-да-да! — закивала Ламанова. — Только для того, чтобы Константин Сергеевич во всех афишах и программках написал мое имя.

— А разве вам от этого плохо? Вам от этого только хорошо! — живо воскликнул Станиславский, поднимая бобровый воротник, чтобы защититься от резкого ноябрьского ветра, дувшего вдоль Каретного ряда, где в те дни находился МХТ.

— Вы хотите, чтобы на вашу премьеру пришли мои клиентки — посмотреть, что я там еще сотворила. Не так ли? — спросила Ламанова Станиславского.

— А почему бы и нет? — парировал режиссер. — Придут они не сами, а со своими мужьями — сделаем хорошую кассу на буфете. Не так ли, Владимир Алексеевич? — подмигнул он мне. — Вася Качалов до сих пор вспоминает ту вашу совместную эпопею с Дальским.

Он вновь повернулся к Ламановой:

— Вы слышали эту историю, Надежда Петровна?

— Нет.

— Только не расспрашивайте Гиляровского. Спросите у самого Качалова. Качалов расскажет намного лучше и, как мне кажется, правдивей, чем Владимир Алексеевич.

— Константин Сергеевич! — возмутился я.

— Все-все-все! Идите скорей, — заторопил нас Станиславский, — а то Надежда Петровна совсем продрогла. Да и не стоит на улице долго торчать с этим-то…

Он указал тонким пальцем на ридикюль Ламановой.

Тепло распрощавшись со Станиславским, мы с Надеждой Петровной пошли в сторону Большой Дмитровки, где Ламанова держала свое ателье.

— И на кого будете шить, Надежда Петровна? — спросил я. — Книппер играет?

— Книппер, Савицкая, Лилина — это, кажется, главные героини, — ответила она. — Но все так быстро — давай-давай, время поджимает!

— Вы только женские платья будете шить?

— Нет! Представляете, Константин Сергеевич доверил мне полный гардероб! Буду шить и на Мейерхольда, и на Громова. На всех. И даже второстепенные обшивать буду.

— Зачем вам такая морока? У вас, наверное, и своих заказов хватает.

Ламанова резко остановилась.

— Вы что, Владимир Алексеевич! Да это мечта, а не заказ!

— Хорошо платят? — спросил я, кивнув на ридикюль.

— Не в этом дело!

Она снова пошла вперед.

— А в чем?

— Вы, Владимир Алексеевич, представляете, кто мои клиентки?

— Да почитай вся Москва.

— А что это за «вся Москва»? Нет, я не хочу ничего обидного сказать про этих дам, но ведь с ними положительно не о чем поговорить, кроме как о французских тканях, французских модах и французском крое.