Для него темнота всегда была верной и приятной подругой, она окутывала его своим темным покрывалом, под которым он легко передвигался, ориентируясь по запахам так же легко и уверенно, как днем — по окружавшим его предметам. То, что кто-то боится темноты, смутило и озадачило его не меньше, чем факт, что все, кроме него, с большим трудом жертвовали часами сна.

Ранкстрайл научился основному правилу командования: как можно меньше приказов, четких и всегда выполнимых. Хороший командир не терпит споров, никого не унижает и никому не позволяет кого-либо унижать.

Наперекор всем существующим традициям, невозмутимый перед любой критикой и оскорблениями, Ранкстрайл принимал в свою банду и заинтересованных девчонок (единственной желающей на тот момент была его сестра Вспышка), стремясь предоставить и им возможность выбора: лично ему казалось, что любое занятие, даже неподвижное стояние по колено в ледяной воде, когда сердце уходит в пятки от страха перед егерями, было несравненно лучше той единственной судьбы, которая ждала всех женщин Внешнего кольца, — быть прачкой.

Когда Вспышка увязалась за ними в первый раз, ему пришлось учить ее перелезать через стены. Сестра схватывала на лету, но это все равно задержало вылазку. Что подлило масла в огонь, уже полыхавший кое в чьих сердцах, оскорбленных участием девчонки в ночных приключениях.

— Дети уродки и идиота, который не придумал ничего лучше, как на ней жениться… — пробормотал кто-то из мальчишек.

Дело было ночью, но Ранкстрайл сразу же безошибочно определил, кому принадлежал голос. Ненависть вперемешку с яростью переполнили его. Он понял, что на этот раз не удовлетворится ни первыми синяками противника, ни его мольбами о пощаде. На этот раз ничто не остановит его, ни кровь, ни переломанные кости. Все, чего он желал, — это схватить говорившего за горло и сжимать до тех пор, пока тот не испустит дух, чтобы навсегда пресечь любые возможные в будущем оскорбления.

Но Ранкстрайлу не пришлось даже прикасаться к болтавшему. Его словно парализовал издевательский голос Вспышки.

— Боги всех наказывают по-разному, — ничуть не смутившись, громко прошептала она, — моей маме они дали шрам от ожога, твоей — сына-придурка. И поверь мне, это намного хуже. Было время, когда у моей мамы на лице не было никакого шрама, и на том свете его тоже не будет, а ты на всю свою жизнь как был, так и останешься идиотом.

Ребята прыснули в кулак, стараясь подавить хохот, и Ранкстрайл снова смог дышать. Его ярость улетучивалась, теряя с каждым мгновением весь свой смысл. Он понял, что не сможет избивать всех идиотов на своем пути, — ему стоило поучиться у Вспышки, тогда все обидчики чувствовали бы себя круглыми дураками, а маме не пришлось бы больше вздрагивать, как вздрагивала она каждый раз, когда узнавала, что Ранкстрайл кого-то отлупил. Он раз и навсегда запретил себе драться, даже начинать драку: той ночью он понял, что мог дойти до убийства, отчего на него нашло какое-то легкое головокружение или, может быть, тошнота.

Помимо того, что на провокации можно отвечать словами, а не кулаками, Ранкстрайл научился у Вспышки как можно бережнее относиться к животным. Он больше не подходил к гнездам, если в них были птенцы, не стрелял в самок, в случае неуверенности предпочитая остаться без добычи. Ранкстрайл осознавал правоту замечаний Вспышки: без гнезд и яиц число птиц рано или поздно уменьшилось бы, нанося тем самым вред самим охотникам.

С большим трудом, не осознавая всей значимости собственного отличия, Ранкстрайл понял, что все остальные, даже Вспышка, замечали добычу всегда на мгновение позже, чем он. То есть правильнее было бы сказать, что он замечал добычу всегда на мгновение раньше других. Эта способность знать заранее, что произойдет, как тогда, когда он понял, что находилось в горшке с медом, проявлялась лишь в тех случаях, когда он сжимал в руке оружие.