И часы выпали из его обмякших, разжавшихся пальцев, тихо шлепнувшись в траву. Глаза Гаврилюка закатились, голова упала на грудь, и его обрюзгшее тело свалилось с пня, будто мешок картошки. Вот так и ушел на покой человек, руководивший черными более двух лет…

– Товарищ лейтенант! – ожила рация в руках Колесника. – Мы… До сих пор ничего… Как… Аномалии есть, а арты… Только «батоны»… Ничего нет. Ничего…

– Возвращайтесь, сержант. Уже… Уже поздно, – сухо бросил тот и спрятал рацию в разгрузочный жилет. Глядя на мертвое тело своего капитана, лейтенант почувствовал, как в его груди, будто черная дыра, разрастается пустота. Словно вместе с этим человеком ушла последняя надежда на спасение…

– Эй, лейтенант? – Голос Атамана раздался прямо за спиной офицера «Рубежа». – Надо идти.

– Да куда? Куда нам идти? Искать какую-то дыру – и ждать, пока тут все успокоится? – Колесник тяжело перевел дыхание. – Там, на периметре… Он сказал: будут говорить только с ним. А теперь… Теперь вообще ни с кем.

– Ну, мы хотя бы попытаемся… – Обойдя застывшего на месте офицера «Рубежа», лидер «Вольного народа» присел на корточки и поднял оброненные Гаврилюком часы. – Возьмем это… – Бесцеремонно порывшись в карманах мертвеца, он вытащил и блестящую зажигалку. – И вот это… С собой. Покажем этому… На периметре.

– Левый фланг! – отрапортовал один из телохранителей Атамана.

– Свои, свои! – донеслось в ответ, и из леса показался Бабай, конвоируемый мрачным, словно туча, сержантом Дзержинским.

– Покажем им часы, – между тем продолжил глава анархистов, – и попробуем договориться. Согласись, уж лучше попытаться, чем вот так… Опустить руки. – Предводитель зеленых поднялся на ноги и почти что по-дружески похлопал Колесника по плечу. – Давай, мужик. Соберись. Я же не могу командовать твоими бойцами. Теперь это твой клан, капитан.

– Это? – одними губами произнес возникший рядом Дзержинский. – Он… Все, да?

– Все, – горько подтвердил лейтенант.

– Ну… Прощайте, товарищ капитан. – Вытянувшись по струнке, однорукий отдал мертвому Гаврилюку честь, и, кажется, он впервые в жизни пожалел, что не носил ни шлема, ни хотя бы берета. – Я… Я был горд служить… Под вашим командованием.

– Это еще не конец… – прошептал Колесник. – Нет. Это не конец… «Рубеж», слушай мою команду! – воззвал к остаткам группировки офицер, и его глаза снова воспылали огнем решимости. – Выступаем к периметру! Как ты и сказал, Атаман… Мы хотя бы попытаемся.

– Подожди-подожди, – ответил лидер зеленых, успокаивающе подняв руки. – Пойдем все вместе, и они, – он кивнул в сторону леса, – нас догонят. Поймают – и перережут, как свиней. Сейчас-сейчас, они перегруппируются, немного залечат раны – и… И будут здесь. На этой поляне. Кто-то должен остаться – и задержать этих ушлепков. Понимаете, к чему я?

Омлет заметно напрягся, покрепче стиснув свой «калаш», и его взгляд сместился в сторону Атамана, будто прикидывая, успеет ли он пристрелить лидера «Вольного народа» до того, как телохранители нашпигуют его свинцом.

– Мы ж… – подняв автомат на уровень груди, произнес Бабай.