Ему пришли на выручку. Прибежал Большой Коллеве и поднял на руки Бебе.

— Отходи! — кричали Монсиньяку.

Перед пулеметом выгорела трава. Отходить? Это еще зачем? На берегу ручья было так хорошо!

— Отходи! Приказ лейтенанта!

Монсиньяк, пятясь, продолжал стрелять на ходу. Вдруг послышалось «щелк!» — и пулемет замолчал.

«Заклинило», — констатировал Монсиньяк.

—   Пора отходить! — сказал Бернуэн.

—   Правда? — отозвался бенедиктинец.

—   Похоже, у тебя тут было жарко!

Монсиньяк провел рукой по лбу.

— Четырех я уложил точно, — сказал он, — и еще, наверное…

На самом деле он в это и не вникал.

Двое курсантов несли раненого. Глаза его были закрыты, он перестал хрипеть. Монсиньяк увидел, что пальцы свесившейся руки Бебе слегка сжались, словно ища, за что бы схватиться, и машинально протянул руку. И только когда Бебе ее стиснул, Монсиньяк вдруг с новой силой ощутил свою связь с людьми и снова стал парнем, у которого было детство, семья, монастырь и бригада.

— Бебе! Старина Бебе! — закричал он, только сейчас осознав, где находится.

Они шли по направлению к Шеневе. Бебе был смертельно ранен. В камышах валялись тела убитых.

Монсиньяк не испытывал ни ужаса, ни сожаления.

— Теперь, господин лейтенант, вы можете посылать меня куда угодно, — сказал он Сен-Тьерри.

Он еще не осмеливался сознаться себе, что его вера в Бога утратила чистоту. Зато знал наверняка, что всю жизнь будет нести тяжкий груз радости убивать.

Капитан Декрест вышел из машины и подошел к Сен-Тьерри.

—  Бригада Луана разбита, — сказал капитан. — Не могли бы вы послать туда несколько человек с пулеметом?

—  Несколько человек не переломят ситуацию, господин капитан, — ответил Сен-Тьерри. — Я бы десятерых отправил. Но надо дать передохнуть малышу Монсиньяку. Да и всей бригаде…

—  Да, я понимаю… — пробормотал Декрест, глядя в землю.

Мимо прошли двое курсантов, рывших могилу Бебе рядом с могилой Лервье-Марэ. Капитан грустно покачал головой и машинально произнес:

—  Добрый день, Коллеве. Здравствуйте, Бернуэн. Мужайтесь, дети мои!

—  Думаю, господин капитан, — сказал Сен-Тьерри, — нам надо контратаковать.

—  Но какими силами, друг мой?

—  Одна половина эскадрона атакует, другая отдыхает.

—   Я вам отвечу, как и вы, не задумываясь: а ради чего? Чтобы вывести из строя каждого третьего курсанта? Вы не понимаете, Сен-Тьерри, чего стоит контратака, особенно в таких условиях. Как посмотрю на этих мальчишек… Нет, у меня не хватит духу…

—   И все-таки, господин капитан, в четырнадцатом году…

Сен-Тьерри инстинктивно перевел взгляд на грудь командира, где красовалась орденская лента, расшитая пальмовым листом и двумя звездами.

—   В четырнадцатом все было по-другому, — ответил Декрест. — Тогда мне было столько же лет, сколько и вам, и я сам шел умирать, а не посылал других.

—   Но вы подвергаетесь такому же риску, как и мы, господин капитан!

—   Дело не в риске, Сен-Тьерри. Дело в другом… Вы это потом поймете.

Декрест глубоко и тяжко вздохнул и провел рукой по морщинистому лицу и седым вискам.

—   И откуда, по вашему мнению, вы собираетесь контратаковать? — спросил он, поднимая глаза.