На глазах у нее выступили слезы, повисли капельками на густых ресницах. Она сильнее сжала руку Марии.

— Ну вот, я это высказала, и мне стало легче, Мария. Сохрани мою тайну, прошу тебя. О ней кроме тебя знают всего трое: Его величество, я и сам герцог. — Нежный голос затих, она разжала пальцы, державшие руку Марии, явно удивившись тому, что сжимала ее так сильно. — Понимаешь, Мария, мой господин король Генрих торжественно поклялся, что если я овдовею, служа Англии всем сердцем в качестве супруги короля Людовика, то я — только я сама — смогу избрать себе следующего мужа! — Все это она произнесла негромко, но очень пылко.

Мария сидела напряженно, с широко открытыми глазами — ведь ей поверяли тайны коронованных особ! — а пылкие признания королевы отдавались эхом в ушах и в сердце.

— Право же, Ваше величество, это дар весьма щедрого и чудесного человека. — Девочке трудно было подыскать нужные слова, чтобы успокоить королеву.

— Это Его величество, мой дорогой брат — щедрый и чудесный человек, ma cherie? — прозвучал над доской музыкальный смех. — Что ж, может быть, и так, однако твердой уверенности в этом нет. Видишь ли, в то время ему было выгодно дать мне такое обещание. Если же ему будет невыгодно, а я пожелаю выполнения этого удивительного договора, то вот в чем вопрос, Мария: вспомнит ли он вообще о своем обещании? Этот вопрос даже ответа не требует. Сдержит ли он свое слово, если ему потребуется выдать меня замуж в какую-нибудь другую страну? Меня охватывает дрожь — от предвкушения возможной перспективы, но и от страха тоже.

Королева протянула над доской руку ладонью вверх — рука заметно дрожала, и шахматная королева на доске тоже задрожала в танцующем мерцании свечей.

Глаза Марии Тюдор сосредоточенно рассматривали красивое открытое личико Марии Буллен.

— Ты должна хорошенько во всем разобраться, Мария. Возблагодари Царицу Небесную, первую Марию из всех, за то, что твой отец — сэр Томас Буллен, каким бы он ни был честолюбивым и хитрым, а не король, потомок королей.

Мария не успела справиться со своими чувствами: рот ее открылся от искреннего изумления, а глаза, не научившиеся лгать, округлились. Ее, конечно, учили ничем не обнаруживать своих чувств — и при дворе эрцгерцогини, и при изысканном французском дворе, — однако она оставалась еще слишком наивной и доверчивой, чтобы овладеть этим искусством в совершенстве.

— Послушай меня сейчас внимательно, Мария. Вот как устроен наш мир! — Изящным, но решительным движением затянутой в шелка руки королева смела с доски все фигуры, те с шумом покатились по паркетному полу. — Забудь все выдуманные правила шахмат, Мария. Вот как идет эта игра по-настоящему. Вот великий король — он может делать все, что пожелает, в любую выгодную для него минуту. — Она так резко поставила затейливую резную фигуру шахматного короля в самый центр доски, что Мария подпрыгнула от неожиданности. — А вот это все, Мария, — маленькие пешки, которыми жертвуют по капризу короля, дабы он мог выигрывать каждодневные игры: при дворе, в парламенте, в отношениях с другими королевствами, — любые.

Она взяла пригоршню ярко раскрашенных позолоченных пешек из мрамора и расставила их как попало вокруг возвышавшегося над ними короля.

— Разумеется, короля окружают несколько рыцарей, которые самим себе кажутся знатными людьми, а не этими причудливыми конями. Но они тоже всего лишь пешки, хотя мало кто из рыцарей осознает это. И ты, Мария, и даже я — мы всего лишь пешки и ходим туда или сюда, как того пожелает вот этот король. — И ее проворные пальцы щелчками разбросали наугад несколько маленьких пешек.

— Но, госпожа, — дар речи вернулся наконец к Марии после столь неожиданной и странной выходки горячо обожаемой повелительницы, — вы-то на самом деле вот эта великая королева, а не какая-нибудь пешка!

— Нет, Мария, я же тебя предупредила: тебе необходимо выучить настоящие правила, если ты хочешь удержаться при любом дворе, будь то во Франции или в Бельгии, в прекрасной Англии или в далекой Аравии.