— Но, госпожа, — дар речи вернулся наконец к Марии после столь неожиданной и странной выходки горячо обожаемой повелительницы, — вы-то на самом деле вот эта великая королева, а не какая-нибудь пешка!

— Нет, Мария, я же тебя предупредила: тебе необходимо выучить настоящие правила, если ты хочешь удержаться при любом дворе, будь то во Франции или в Бельгии, в прекрасной Англии или в далекой Аравии. — Комната снова наполнилась переливами ее смеха. — Короли могут возвести некоторых пешек в королевы, но не обольщайся: они так и остаются пешками, и вся их сила заключается лишь в том, чтобы сознавать это и принимать такое положение, что я и делаю!

Госпожа откинулась на спинку кресла, словно исчерпав силы от кипения противоречивых страстей, которые вызвали такой необычный для нее порыв к откровенности. Черные как вороново крыло локоны разметались по кроваво-красному бархату обивки, глаза все еще были задумчиво прищурены, щеки пылали, полная грудь ровно вздымалась. Взор королевы остановился на растерянной девочке.

— Я не собиралась произносить целую речь, Мария. Пойми, мое отчаяние никак не связано с тобой. Обычно я скрываю его за улыбками, милостивыми кивками и любезной беседой. И это еще один урок, который тебе надобно затвердить, petite Marie Boullaine.

— Я запомню, государыня. Я старательно учусь, и я благодарна господину моему отцу за то, что имею возможность учиться при вашем дворе и получать уроки из ваших собственных уст.

— Это не мой двор, Мария. Далеко не мой. Но, видишь ли, я очень привязалась к тебе, мне было бы жаль расстаться с тобой, а теперь особенно, ибо ты видела настоящую Марию Тюдор, узнала тайны ее сердца и все же держишься так, словно любишь ее, как прежде.

— Но так и есть, государыня, правда!

— Тогда, моя милая, надеюсь, что я сумею удержать тебя при себе, что бы ни произошло. А вскоре могут последовать важные события.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня.

— Да ведь тебе, Мария, всего десять лет, а «всегда» — это куда больше. Боюсь, я недолго пробуду королевой здесь, но я молю Бога об этом.

— Госпожа, я…

— Довольно, Мария. И поклянись, что никогда не поделишься моими опасениями и мечтами, о которых ты сегодня услыхала, ни с кем, особенно с твоим отцом, как бы сильно ты его ни любила. И тем более — с очаровательным дофином. Он тоже выжидает и присматривается ко всему, Мария.

Мария вновь удивленно вскинула брови, но ответила без малейшего колебания:

— Клянусь, государыня!

Грациозная королева Франции кивнула ей и поднялась из кресла, положив руки на углы огромной шахматной доски. Мария понимала, что госпожа израсходовала весь запас энергии и душевных сил; она терпеливо ожидала позволения удалиться. Но вот королева снова наклонилась к ней, и ее тихие слова вонзились в Марию, будто стальные жала стрел.

— Ты должна хорошенько понять, Мария, что ты — ничем не защищенная пешка. Ты такая хорошенькая, а с годами будешь становиться все краше. Я уже говорила тебе, что ты станешь вылитой копией своей матери, красавицы Говард — такой, какой она появилась при дворе моего отца, об руку со своим только что обретенным мужем. С нее не сводили глаз, ею все восхищались. Все, Мария, ибо ее осыпал милостями мой брат принц Гарри, когда он еще не женился на вдовствующей принцессе, испанке Екатерине.

Она прервала свой рассказ, не будучи уверена, как его воспримет юная собеседница, но светловолосая девочка смотрела ей прямо в глаза и ни разу не отвела взгляд.

— Отец твой честолюбив и стремится занять при дворе положение еще выше нынешнего, а потому не забывай: свое сердце нельзя открывать никому.