— Боюсь, что мы все равно окоченеем, Мария, — во всяком случае, души у нас заледенеют, — если только не удастся в самом скором времени покинуть этот особняк. Франциск прекрасно понимает, что я не жду дитя. Как страстно я жажду сжечь у него на глазах эту бесцветную парчу, шелка, тюль и креп, а потом смеяться и танцевать на его коронации в Реймсе!

Ее горячность испугала Марию, она ощутила, как защемило сердце.

— Вы просто утомлены, Ваше величество. Скоро, совсем скоро придут добрые вести. Зубы у вас прошли?

— Болят, Мария, все сильнее и сильнее. Мятное масло с камфарой совсем не помогает. Впрочем, у меня все болит — кто поймет, в чем причина, кто пропишет лекарство? — Она как-то странно рассмеялась, и Мария даже обрадовалась, когда раздался стук в дверь. Она тихонько отступила к самой стене, чтобы казаться как можно менее заметной в грядущем столкновении царственных особ. Неожиданно громким показалось ей шуршание белых юбок.

Створки дверей бесшумно, словно сами собой, скользнули в стороны — и вот явился он, куда более высокий и величественный, чем она привыкла видеть его на банкетах, маскарадах и играх. Могучие плечи, казалось, готовы разорвать белый бархат дублета, а голова с гладко зачесанными черными волосами и точеными чертами лица смотрела чуть ли не из-под потолка на завороженную Марию. В этот потрясающий миг Мария думала только о том, чтобы не разинуть рот, и была не в силах оторвать глаз от стремительных крепких ног, не прикрытых белым бархатом короткого, отороченного мехом горностая плаща. Франциск мелькнул перед ней и быстро подошел к ожидающей Марии Тюдор. Его белые одежды — дублет, короткие штаны, узкие чулки — были сверху донизу покрыты вышивкой, кружевами, тончайшими складками, обшиты изысканной каймой. Франциск излучал тепло и жизненную силу, хотя был одет в белое, как и обе дамы, с головы до ног. Филигранно расшитые золотом подвязки подчеркивали каждое движение мускулистых ног. Он сдернул с головы горностаевую шапку, украшенную длинными снежно-белыми перьями цапли, а золотой пояс, кинжал и богато разукрашенный гульфик, хранивший его мужское достоинство, — все кричало о богатстве и дышало жаром, какого отнюдь не испытывали обе англичанки в своих траурно-белых одеяниях.

Мария затаила дыхание, боясь нарушить хрупкую тишину, царившую в комнате, пока никто еще не сказал ни слова. Если на госпожу этот король из дома Валуа произвел такое же впечатление, как на ее фрейлину, беседа обещала стать очень интересной!

Франциск учтиво склонился, поцеловал бледную женщину в обе щеки и долго не выпускал ее из объятий.

— Ma cherie Marie! Как вы себя чувствуете, прекраснейшая моя королева?

— Я уже не королева, Ваше величество, и вам это хорошо известно. Однако благодарю вас, я вполне здорова.

— Но вы так бледны! Как бы мне хотелось, чтобы Франциск сумел вызвать нежные розы на ваших устах и белых щечках!

Казалось, его голос был из того же бархата, что и плащ, а обращался он к собеседнице таким ласковым и доверительно-нежным тоном, что Мария даже смутилась, увидев, каким ярким румянцем вспыхнули щеки ее госпожи под пристальным взглядом короля.

— Ваше величество, я прошу, чтобы моей английской фрейлине было позволено остаться. Она очень дорога мне.

Франциск плавно повернул гладко причесанную голову, и его пронзительные черные глаза обратились на Марию. Такого она еще не испытывала: эти глаза в один миг обежали ее всю, пронзили насквозь, оценили. Но присесть в реверансе она не забыла.

— La petite blonde Anglaise Boullaine. Oui. Помню. Она растет настоящей Венерой, верно?

Чувственные губы, над которыми нависал длинный, с горбинкой нос, без запинки выговорили эту фразу, и сердце у Марии ухнуло куда-то вниз. Еще бы — такого комплимента ее удостоил сам король Франции! Она подумала, что он просто старается быть, как всегда, обворожительным.