Матушка заговорила снова, и Марию изумило то, что она решается оспаривать мнение своего господина: никто в семье никогда не осмеливался ослушаться его или перечить ему.

— Чем выше мы взберемся, милорд, тем больнее будет падать, может статься. Мне пришлось видеть короля вблизи, так же, как и вам, и поверьте мне: ему нельзя ни в чем перечить, иначе ослушнику придется очень плохо. Он никогда ничего не прощает, и я опасаюсь…

— Довольно, леди! Сколько раз мы уже говорили об этом прежде — и к чему пришли? Великий Генрих хотел сделать тебя своей возлюбленной — тебя, золотоволосую красавицу из рода Говард, Элизабет, молодую жену Буллена, но ты не пожелала принять эту честь. Клянусь всеми святыми, мадам, мне пришлось проявить чудеса хитрости и лести, чтобы нам вообще удалось пережить этот удар. Согласись ты тогда, и мы сейчас продвинулись бы куда выше нынешнего положения.

— А вы, милорд, считали бы это только честью? Вас ни на миг не смутило бы то, что вашу жену завлек на ложе принц Генрих и, быть может, заронил в нее семя, из которого произросли ее дети? Тогда в их жилах не текло бы ни капли крови Булленов — чем же вам было бы гордиться? — Весь этот монолог она произнесла ровным голосом, но при каждом слове сдерживаемые рыдания грозили прорваться наружу. Глаза Марии наполнились слезами — не столько от осознания смысла сказанного, сколько от звуков этого голоса.

— Конечно же, я бы мучился, но ведь ему предстояло стать королем, леди, нашим нынешним королем. Что ж, с тех пор прошло уже десять лет, но обещаю тебе, что впредь я ни за что не упущу подобную возможность! — Наступило долгое молчание, и Мария собралась уж было бежать от двери.

— Брюссель так далеко, Томас. А она такая юная, такая невинная…

Невинная? Пережитый несколько минут назад испуг уходил и вот уже сменился волнением от осознания важности, которую она теперь приобретала, и возбуждением от того неизведанного, что ожидало ее где-то там, далеко. Она повернулась к лестнице, однако голос матери, прозвучавший неожиданно близко, заставил ее снова приникнуть к двери.

— Я пойду позову Марию, раз уж Симонетту отослали укладывать ее вещи. Дети играют в саду за стеной. — Матушка легкой походкой вышла из комнаты, не заметив девочку, спрятавшуюся за дверью.

— И ничего не говори ей об этом, леди! — раздался вдогонку повелительный голос отца. — Я сам все скажу, чтобы она поняла, какое счастье ей выпало.

Элизабет Буллен, стройная, как девушка, вскинула голову и отправилась на поиски Марии, так и не обернувшись на голос мужа. Какими красивыми были у матушки и лицо, и фигура, как прелестно смотрелись ее золотистые волосы, в которых при ярком свете солнца поблескивали нити чистого серебра!

Мария решила пойти следом за матерью и встретить ее, когда та станет возвращаться. Мать так и не узнает о том, что Мария услышала разговор, и о том, как дочь опечалена. Может, чтобы успокоить матушку, ей надо сказать, что она уезжает с радостью? Или же маму обидит то, что дочь так легко готова расстаться с ней сейчас, да и вообще когда-нибудь?

Мария на цыпочках подкралась к входным дверям и, немного подумав, осторожно выглянула — проверить, ушла ли матушка со двора. Во дворе пусто и тихо; светло-коричневый булыжник, которым он вымощен, и стены замка из кирпича медового цвета купаются в ярком свете солнца. Как страшно ей уезжать отсюда, как сильно ей этого не хочется!

— Мария! — раздался голос отца почти у нее над ухом, и девочка подскочила от неожиданности. — Твоя госпожа матушка сказала, что ты играешь за стенами. А ты где была? — Отец возвышался над нею, красивый, уверенный в себе. Темная бородка аккуратно подстрижена, а бархатный камзол на плечах в лучах солнца кроваво-красен.