Даже плохое качество фотографии не могло скрыть растерянности и ужаса в глазах бестолково толпящихся на пыльном перроне обнаженных людей. Кто-то стыдливо прикрывался, но большинство размахивало руками, что-то объясняя друг другу и снующим между ними милицейским работникам. Большинство людей стояло спинами к снимавшему, некоторые были вполоборота, и Эша без труда опознала Нину Владимировну, Глеба, ослепительно-рыжую старшую Домовую Яну и Славу, который был без бороды и казался немного ниже ростом, чем был сейчас. В кадр попала и часть электрички - самой обычной зеленой электрички, из окон которой выглядывали изумленные и вполне одетые люди. Из раскрытых дверей электрички санитары вытаскивали носилки, на которых, прикрытый до основания шеи чем-то, похожим на занавеску, лежал человек, и стоявший рядом с дверями, на самом краешке перрона Михаил, пригнувшись, смотрел на лежащего с удивленной злобой, словно сию секунду обнаружил в живых своего самого заклятого врага. Рядом с ним спиной к объективу стояла невысокая женщина с коротко остриженными светлыми волосами, и ее тонкая рука удерживала за плечо старшего Оружейника, который, казалось, вот-вот ринется вперед. Правее виднелась часть головы какого-то рыжеволосого человека, который тоже смотрел на носилки, но судя по росту и более темному оттенку волос, это был не покойный Ковровед. Лицо же того, кто лежал на носилках, было видно очень отчетливо, и, несмотря на то, что его левая половина была густо залита кровью, несмотря на заострившиеся черты и слипшиеся всклокоченные волосы, Шталь сразу же узнала это лицо. Не узнать его было невозможно. Вот уже двадцать четыре года подряд она видела это лицо в зеркале.

   На носилках лежала она.

   Эша Шталь.

   Хрипло выдохнув, Шталь дернула рукой, рука задела пепельницу, и та грохнулась на пол, извергнув окурки и плюнув облачком пепла. Она вскочила, потом снова села, потерянно шаря взглядом вокруг. Ее рука деревянно потянулась к "мышке" и начала лихорадочно пролистывать присланные фотографии. Всего их было четыре, и Эша нашла себя еще на одной - ее, все также лежащую на носилках, уже загружали в старенькую машину "Скорой". Теперь возле нее не было никого - только все та же светловолосая женщина - уже в чьей-то просторной футболке и по-прежнему стоящая спиной. На двух других фотографиях Эша обнаружила человека, который, если ему изменить цвет волос и форму подбородка, вполне мог бы быть старшим Техником Гришей, непривычно тощего Марата с затравленным взглядом и крохотную испуганную девчушку пяти-шести лет - именно так шесть лет назад могла бы выглядеть старший Садовник Таня. Приглядевшись, она увидела на ее левой руке ярко-красный спиралевидный вздувшийся рубец, казавшийся очень свежим. Да, это действительно была Таня.

   - Что это такое? - прошептала Эша. - Этого не может быть! Не может быть!

   Она ринулась в спальню, судорожно вытрясла из своей одежды телефон и вызвала номер сотрудницы "Вечера". Та ответила через четыре гудка, и Эша тут же закричала, не дав ей сказать ни слова.

   - Этим фотографиям шесть лет?! Ты хочешь сказать, что им шесть лет?! Им не может быть шесть лет!

   - Кто это? - озадаченно спросила трубка. - А-а... Ну да, они две тысячи третьего... А разве тебе были нужны какие-то другие?

   - Июль две тысячи третьего?! Сняты у вас в Веселом?!

   - Ну да.

   - Это невозможно, - просипела Шталь, роняя телефон. - Что это за бред?! Меня никогда не было в Веселом! В июле две тысячи третьего я попала в аварию на ялтинской трассе. Я лежала в ялтинской больнице! Там нет никаких железных дорог! Там нет никаких электричек! Что за ерунда?!

   Ерунда-то ерунда, только она попала в ялтинскую больницу с травмой головы. А на фотографии у Эши Шталь определенно пробита голова. Ее пальцы сами собой потянулись к темени, нашаривая под волосами старый шрам.