И вот случилось так, что однажды утром, недели две спустя после того, как наш друг обедал на бульваре Мальзерб в обществе мадам де Вионе, ее дочери и прочих, судьба уготовила ему встречу, глубоко его взволновавшую. Он имел обыкновение, погружаясь в свои мысли, выхватывать взглядом, с почтительного расстояния, там и сям кого-нибудь из посетителей Нотр-Дам, наблюдая за которым отмечал какой-нибудь штрих в поведении, в манере каяться и простираться ниц в состоянии прощенном и благостном. Именно такую форму принимала его зыбкая нежность к людям, в степени выражения которой он, естественно, себя ограничивал. Никакого значения он этим упражнениям не придавал, но в то утро внезапно сам на себе испытал возможное воздействие со стороны некой дамы, словно застывшей под сенью одной из молелен и своей неподвижностью привлекшей его внимание, когда он вновь и вновь совершал свой обход. Она не простиралась ниц, не отвешивала поклонов, а словно замерла, как в столбняке, и эта полная неподвижность, ни разу не нарушавшаяся в течение всего времени, что он ходил, минуя ее и останавливаясь, говорила, как глубоко она поглощена тем, что ее сюда привело. Она лишь сидела и глядела перед собой, как и сам он любил сидеть, но, в отличие от него, избрав для этого место в самом сердце собора, вся ушла в себя, как никогда не умел он. Она не была здесь чужой, случайной посетительницей из тех, кто скорее берет, чем дает, а была своей, близкой – счастливицей, для которой все это обладало системой и смыслом. Нашему другу тотчас пришло на ум сравнение – девять из десяти получаемых повседневно впечатлений тут же сопоставлялись им с осевшими в воображении – сравнение с прекрасной мужественной героиней, средоточием всех добродетелей, из старинного романа, с фигурой, о которой он столько слышал и читал, фигурой, которую, имей он склонность к драматургии, и сам бы возродил, описав ее стойкость, ее душевную ясность, ее погруженность в раздумье. Из прохода он видел только ее спину, тем не менее у него сложилось твердое впечатление, что она молода и привлекательна; к тому же голову – даже в священной сени – она держала с редкой верой в себя, со своего рода внутренней убежденностью в собственной последовательности, безопасности, неуязвимости. Зачем же она пришла сюда, если ей не о чем молить Всевышнего? Стрезер, надо признаться, мало смыслил в подобных делах, однако подумал: может быть, ее поза – результат полученного отпущения грехов, так называемой «индульгенции»? Что такое «индульгенция», он весьма смутно себе представлял, однако в пределах данного ему видения сейчас зрел воочию, какое живое чувство она и в самом деле вносила в установленный ритуал. Все это в значительной степени воплотилось для него в маячившей в отдалении женской фигуре, до которой ему не было никакого дела. Однако, прежде чем он покинул собор, его ожидал сюрприз, перевернувший ему душу.

Остановившись в середине нефа, он опустился на скамью и, вновь предавшись «музейному» расположению духа, попытался, запрокинув голову и устремив глаза ввысь, обобщить свои впечатления в удобных терминах Виктора Гюго, чьи произведения он, еще раз позволив себе отдаться радостям жизни, на днях приобрел – семьдесят томов в переплете, чудо дешевизны, которые, если верить хозяину лавки, ему уступили почти задаром – по цене, окупавшей разве что золотой обрез и красные с тиснением переплеты. Поблескивая в готическом сумраке своими неизменными очками, он безусловно казался достаточно глубоко ушедшим в благоговейное созерцание; на самом деле его мысль, поблуждав, уперлась в вопрос, куда среди и без того скученных накоплений вбить этот столь многообразный клин. Пожалуй, эти семьдесят красных с золотом томов окажутся самым существенным из всего, что он представит Вулету в качестве результата своей миссий.